Любовь Федорова

В коробке лежали все деньги, что я присылала матери два года. На ней было написано: "Машеньке на свадьбу". Я стояла в крошечной комнатушке, где пахло сыростью и плесенью, держала эту коробку в руках — и мир рушился. Мать сидела на железной кровати, плакала тихо. Говорила: "Я не хотела тебе мешать, Оленька". А я звонила ей раз в неделю. Переводила двадцать тысяч в месяц. И думала, что забочусь. ЧАСТЬ 1 Будильник зазвонил в шесть утра. Я протянула руку, выключила, села на кровати. За окном ещё темно. Москва спит. Душ, кофе на бегу, просмотр почты. Десять писем за ночь — партнёры, клиенты, отчёты. Отвечаю быстро, чётко. Одеваюсь — деловой костюм, каблуки, минимум косметики. Смотрю в зеркало — лицо усталое, круги под глазами. Некогда. Сажусь в машину, еду на встречу. По дороге звонки — обсуждаю контракт, согласовываю поставки. Региональный менеджер по продажам в крупной компании — звучит красиво. Работаю по двенадцать часов в сутки, зарабатываю хорошо. Машина, квартира в новостройке, дети

– Да кому ты нужна на старости лет, кроме меня! – громкий, презрительный смех эхом разнесся по тесной кухне, перекрывая гудение старого холодильника. – Посмотри на себя в зеркало. Морщины, одышка, давление скачет. Сиди уж тихо и скажи спасибо, что я тебя вообще терплю и обеспечиваю. Куда ты пойдешь? Кому ты сдалась? Слова ударили наотмашь, хлестко, как пощечина. Вера стояла у плиты с занесенной над сковородкой деревянной лопаткой и чувствовала, как к горлу подступает тяжелый, удушливый ком. Масло тихо шипело, от блинчиков поднимался сладковатый аромат, но аппетит пропал совершенно. Она медленно опустила руку, выключила конфорку и повернулась к мужу. Анатолий сидел за столом в вытянутой домашней футболке, вальяжно развалившись на стуле. В свои пятьдесят восемь лет он искренне считал себя мужчиной в самом расцвете сил, орлом, за которым женщины должны выстраиваться в очередь. Тот факт, что у орла давно наметилась солидная лысина, а живот угрожающе нависал над ремнем брюк, его совершенно

Декабрь в тот год выдался лю́тым. Морозы под сорок, снега по колено, а к вечеру ещё и буран поднялся — свету белого не видно. Но Кольку и Серёгу это не остановило. Детдом стоял на окраине райцентра, за ним сразу поле, а там лес. План созрел давно: дождаться метели, чтобы следы замело, и рвануть. Куда? Кто ж знал. Главное — подальше. Кольке было тринадцать, Серёге двенадцать. В детдоме они дружили с первого дня — оба молчуны, оба с характером. Колькина мать пила, не смотрела за ним, потом лишили прав, а отца он не знал. Мама Серёги пропала в Москве. Бабушка ум..рла через год, а он остался в детдоме. Друг друга они понимали без слов. Вечером, когда воспитательница ушла в свою комнату, они выскользнули через окно в туалете. Оделись кое-как: курточки на рыбьем меху, шапки вязаные, ботинки на два размера больше. Рюкзаки с хлебом и парой банок тушёнки — всё, что удалось стащить в столовой. Буран встретил их сразу — ветер сбивал с ног, снег лепил в лицо. Но они шли. Колька впереди, Серёга