Любовь Головастая (Кручинина)

В тот год весна в их края пришла рано, словно спешила сообщить людям важную весть. Снег сошёл за неделю, и земля, ещё вчера серая и промёрзшая, вдруг задышала влажным тёмным блеском, запахом глины и перегноя. Ночью по‑прежнему трещал лёд на реке, но днём уже пели скворцы, и окна в деревне распахивали настежь, впуская ветер с запахом талой воды. Аксинье было семнадцать. Она просыпалась до рассвета, как и положено: натопить печь, накормить кур, помочь матери. Этот порядок был нерушим, его не отменяли ни весеннее небо, ни её редкие девичьи грёзы. Но в последнее время просыпалась она с лёгким томлением, будто в груди жила маленькая птица, тихо бившаяся о рёбра, жаждущая вырваться на волю. Ещё зимой, в лютые морозы, в их дом зачастили шёпоты. Не гости — шёпоты. — У Марьи малый опять хворает, — говорила мать, крестясь. — В хворости не жилец. Снесли к отцу Силуану. — И что? — спрашивал отец, не поднимая глаз от похлёбки. — На третий день на ноги поднялся, — вздыхала мать. — Сам, без помощи. К