БольшеЧем Библиотека

Август 1942 года выдался на редкость душным. Воздух висел над деревней густым киселём, пропахшим полынью, пылью и тревогой. Дом Петра и Настасьи стоял на самом отшибе — там, где за огородами начинался лес. Старый, крепкий, с резными наличниками, он казался издали игрушечным. В подполе, за дубовым сундуком, в земляной нише, устланной соломой, прятались дети. Шестеро. Оторванные от матерей. Три девочки и три мальчика. Самой старшей, Ривке, было тринадцать, но глядя на её глаза — сухие, взрослые, с жёлтой ободочкой вокруг зрачков, — можно было дать все двадцать. Самому младшему, Ицику, едва исполнилось три. Он уже не плакал — словно выплакал все слёзы ещё в той, другой жизни, где были мамины руки... Настасья спустилась в подпол с чугунком картофельной похлёбки и краюхой чёрного хлеба. Осторожно поставила на ящик, перекрестила детей. — Ешьте, родные. Сил набирайтесь. — Тётя Настя, — голос Ривки был шёпотом, потому что все здесь говорили только шёпотом, — когда придёт этот... связной

Держать в руках топор Якова с малолетства научил батя. – Попомни, Яша, мое слово: с этим инструментом не пропадешь! – наставлял Севастьян сынишку, который еще толком и говорить-то не умел, но уже с радостью тюкал по березовой чурке миниатюрным топориком. Подрастал мальчик – появлялся увеличенный в размерах новый инструмент. Став парнем, научился вырубать из ствола мягкой липы фигурки медведей и зайцев и по доброте душевной раздаривал друзьям. Яша вырос крепким, кряжистым, ладонь что лопата. Севастьян стал брать сына в лес, на заготовку бревен. Бывало, приходилось работать по пояс в снегу. Они промерзали до костей, их волосы превращались в ледышки, потом вместе оттаивали в бане, хлещась чуть не до крови березовым веником. Из тех бревен рубили избы, бани, амбары, дворы. Севастьян с Яшей были нарасхват во всех окрестных деревнях. Дома они рубили «в лапу»: получался прямой угол, а это увеличивало полезную площадь избы и уменьшало расход бревна. Чтобы углы зимой не промерзали и не продували