Татьяна Шнырова(Емелина)

Двенадцатый раз. Я считала. Мальчик позвонил в дверь ровно в четверть второго, как делал это уже больше двух недель подряд. Я уже налила воды в чайник, уже поставила его на плиту – просто так, на всякий случай. Но когда дверной звонок всё же прозвенел, я тут же сказала себе, что это случайность. Что сегодня он зашёл, потому что снова нечего делать после школы. Что завтра не придёт. Так я говорила себе каждый день. Его звали Коля. Восемь лет, второй класс, пятый этаж той же лестничной клетки. Левый шнурок у него всегда был чуть распущен – он этого не замечал. Когда думал о чём-то, у него прорезалась горизонтальная складка на лбу, слишком плотная, слишком взрослая для детского лица. И он думал о чём-то очень часто. Я не понимала, зачем он приходил. Вот в чём была вся загадка. *** В первый раз он появился на пороге двадцать второго сентября. Я помню день, потому что накануне звонил Дмитрий – мой сын, он живёт в Новосибирске, – и у нас вышел один из тех коротких разговоров, которые ни к че

Дмитрий стоял у подъезда и смотрел на облупленную дверь. Двадцать лет прошло. Двадцать лет он не был здесь. Город изменился. Появились новые дома, торговые центры, развязки. А этот дом стоял как стоял. Пятиэтажка на окраине. Серая. Старая. Из тех, что строили в семидесятых. Подъезд пах сыростью и старой краской. Тот самый запах. Тот, что врезается в память и не отпускает. Он сделал шаг внутрь. Всё то же. Потертые ступени. Облупившаяся краска на перилах. Почтовые ящики с выцветшими номерами квартир. Разведен. Один. Квартира есть, новенькая, в центре, с евроремонтом, но там пусто. Работа есть, фирма его, приносит доход, но она не греет. Успех есть, счет в банке растет, но радости нет. И вот он здесь. У той самой двери. Искать то, что потерял когда-то давно. Четвертый этаж. Квартира семнадцать. Он помнил каждую ступеньку. Помнил, как бежал по ним, когда мать звала обедать. Помнил, как тащил портфель, тяжелый от учебников. Как скользил рукой по перилам. Как считал пролеты. Раз, два, три, ч

Я увидела её в первый же день. Она сидела на крайней койке у стены и смотрела на что-то в руках. Не шевелилась. Не оглядывалась на шум за спиной – а шум тут стоял всегда: кто-то спорил у раздачи, кто-то кашлял в углу, радиоприёмник на подоконнике бубнил прогноз погоды. Она сидела, и в целом зале на тридцать коек это выглядело так, будто её тут нет. Я поставила коробку с книгами на пол и подошла к Рите. - Кто это? – спросила я. Рита не обернулась. Она раскладывала комплекты постельного белья на каталке и считала их губами. Тридцать восемь лет, координатор приюта, уставшая от всего ещё до обеда. - Зоя. Четвёртый месяц у нас. Ни слова. Ни с кем. - Совсем? - Совсем. Ест, спит, моется. И вот так сидит. С этой штукой в руках. Я сначала думала – иконка. Нет. Фотография. - А документы? - Нет документов. Ни паспорта, ни полиса, ни пенсионного. Мы пытались помочь с восстановлением – она отказалась. Молча. Просто покачала головой и отвернулась. Я посмотрела на Зою. Она держала что-то маленькое, р

Я увидела её в первый же день. Она сидела на крайней койке у стены и смотрела на что-то в руках. Не шевелилась. Не оглядывалась на шум за спиной – а шум тут стоял всегда: кто-то спорил у раздачи, кто-то кашлял в углу, радиоприёмник на подоконнике бубнил прогноз погоды. Она сидела, и в целом зале на тридцать коек это выглядело так, будто её тут нет. Я поставила коробку с книгами на пол и подошла к Рите. - Кто это? – спросила я. Рита не обернулась. Она раскладывала комплекты постельного белья на каталке и считала их губами. Тридцать восемь лет, координатор приюта, уставшая от всего ещё до обеда. - Зоя. Четвёртый месяц у нас. Ни слова. Ни с кем. - Совсем? - Совсем. Ест, спит, моется. И вот так сидит. С этой штукой в руках. Я сначала думала – иконка. Нет. Фотография. - А документы? - Нет документов. Ни паспорта, ни полиса, ни пенсионного. Мы пытались помочь с восстановлением – она отказалась. Молча. Просто покачала головой и отвернулась. Я посмотрела на Зою. Она держала что-то маленькое, р