Зоя Воробьёва

Полгода назад Маша потеряла родителей в страшной аварии, и с тех пор её жизнь превратилась в сплошную борьбу за выживание. Она, молодая студентка без постоянной работы, взяла на себя заботу о маленьком брате Саше, который после трагедии замолчал и ни с кем не общался. В их скромную трёхкомнатную квартиру заявилась тётка Вера, единственная родственница, и с того момента взяла всё под свой контроль, не давая девушке ни минуты покоя. — А ну-ка, посторонись! — прогремела Вера в тесном коридоре, её голос эхом отразился от стен заставив Машу вздрогнуть от испуга. Она протискивалась мимо с пакетами в руках. — И братишку своего прихвати, а то здесь и развернуться негде. Маша, крепко обхватив шестилетнего Сашу, прижалась к вешалке, увешанной старой одеждой. От тётки пахло рыночными прилавками, дешёвым кофе, жареными беляшами и приторным парфюмом, от которого перехватывало дыхание. С момента смерти родителей Вера перешагнула порог их дома и обосновалась здесь, словно это было её законным правом

Село стояло у самого края тайги, словно последний оплот людей перед бескрайним зеленым морем. Здесь заканчивались дороги и начинались звериные тропы. Река, холодная и быстрая, делила мир на «наш» и «дикий». Дом Агаты стоял именно там, где не хотели жить другие — на самом отшибе, у излучины, где старые ивы полоскали свои ветви в свинцовой воде. Агате было двадцать пять, но глаза у нее были как у человека, прожившего долгую, полную молчания жизнь. Она унаследовала от бабушки не только дом и знание трав, но и печать отчуждения. Местные жители приходили к ней только тогда, когда официальная медицина разводила руками, а боль становилась нестерпимой. Они стучались в заднюю дверь ночью, пряча лица в воротники, брали травяные сборы, бурчали слова благодарности и исчезали. А днем, встретив Агату у колодца, отводили глаза или сплевывали через левое плечо. — Ведьмина внучка, — шептали бабы, крестясь. — Взгляд у нее тяжелый, недобрый. Агата все слышала. Она научилась не отвечать, не спорить и не

Боль была ужасной. Она заполняла все, стирая границы между телом и сознанием. Света в родзале было слишком много, он резал опухшие веки, отражаясь от белых кафельных стен. Семнадцатилетняя Таня, сжав зубы, издавала низкий стон, больше похожий на рычание затравленного зверя. Ее пальцы, белые от напряжения, впивались в руку матери. Крепкую, прохладную, с выпуклыми венами на тыльной стороне. – Дыши, Танюша, дыши! Не зажимайся! – голос Галины Петровны пробивался сквозь туман боли, как луч сквозь толщу воды. Он звучал непривычно мягко, почти нежно. – Все хорошо, я с тобой. Вот-вот, еще немного. Таня мутным взглядом нашла ее лицо. Мама была бледна, но ее губы были решительно сжаты, а глаза не отрывались от лица дочери. Взгляд матери мелькнул где-то на краю сознания Тани, но тут же его смыло новой, чудовищной волной схватки. – Не могу! – закричала она животным воплем. – Мама, вытащите ее из меня! Не хочу больше! – Молчи, дура! – резко осадила ее Галина, и на секунду в голосе прозвучала з

— Ну куда ты на ночь глядя, Егор? Пурга ведь поднимается, слышишь, как кедры стонут? — продавщица сельпо, грузная тетка в синем халате, с тревогой смотрела на сборы охотника. — Остался бы, переждал. — Некогда ждать, Никитишна, — буркнул Егор, затягивая ремень на старом, потертом рюкзаке. — Путик не ждет. Зверь нынче хитрый пошел, да и Тайга моя засиделась, скулит. — Ох, смотри, Кузьмич. Неспокойно нынче в лесу. Люди говорят, волки лютуют, совсем страх потеряли. — Волков бояться — в лес не ходить, — отрезал он, поправил шапку и шагнул в темноту, где уже начинала кружить колючая февральская поземка. Это был их последний разговор с живой душой на ближайшие месяцы. Тайга не просто не любит суеты — она ее презирает. Это огромный, живой организм, дышащий вечностью, космическим холодом и тем особенным, звенящим безмолвием, от которого у городского человека начинает ломить в висках. Эта тишина может либо свести с ума, заставив слышать голоса в шуме ветра, либо выжечь из души все лишнее, сдела

— Дедушка! Дедушка! — звонкий детский крик разорвал утреннюю тишину квартиры. В комнату, едва не сбив стул, влетел десятилетний мальчишка. Виктор Петрович вздрогнул. Газета в его руках поползла вниз, обнажая лицо, изрезанное морщинами, как старая карта военных дорог. Он медленно обернулся на шум, щурясь от яркого света. — Ванька, ты чего голосишь, окаянный? Чего с утра орешь? — недовольно проворчал старик, хотя в глубине его глаз промелькнула тёплая искорка. — Там... там высоту твою копать хотят! — выпалил внук, задыхаясь от быстрого бега. — Прямо сейчас! Виктор Петрович замер. Газета окончательно сползла на пол. Воздух в комнате будто стал гуще, тяжелее. Каждое слово мальчика било наотмашь. — Какую высоту? — голос деда стал тихим и хриплым. — Ну ту, про которую ты рассказывал! Где вы все... где ты один остался! Старик медленно поднялся. Колено, простреленное ещё в сорок втором, привычно отозвалось ноющей болью, но он её не заметил. В голове набатом стучало одно: «Там же могила братс

Клавдия Ивановна поставила телефон на стол и долго смотрела на погасший экран. В горле стоял комок, а в ушах всё ещё звучал раздражённый голос дочери. Руки мелко дрожали, и она сцепила пальцы, чтобы унять эту предательскую дрожь. За окном сыпал мелкий декабрьский снег. До Нового года оставалось чуть больше недели, и Клавдия Ивановна так радовалась, когда набирала номер Марины. Хотела сказать, что приедет, привезёт гостинцев — грибов солёных, варенья брусничного, пирогов напечёт в дорогу. Внуку Антошке исполнялось восемнадцать лет как раз второго января, и она мечтала обнять его, вручить подарок лично. А услышала совсем другое. Марина даже не дала договорить. Сразу заявила, что у них и так тесно в квартире, что на праздники приедут родители Виктора, что негде разместить всех гостей. «Сиди в своей деревне, нечего к нам на праздники ездить», — отрезала она. И ещё добавила: «Не молоденькая уже по электричкам мотаться. Созвонимся после праздников». Клавдия Ивановна тогда ничего не ответила