Марина Бойко (Панкова)

– Представляешь, я сегодня заблудилась в метро и уехала не в ту сторону, – Марина сидела напротив мужа за столом в кухне и намазывала масло на хлеб. – Это было так странно. Вот минуту назад знала точно, куда надо переходить, и вдруг забыла. Как будто мне очистили кэш памяти, но я же не компьютер. Я каждый день делаю переход на этой станции, но будто видела ее впервые. В итоге села в поезд, проехала остановку, а потом вдруг вспомнила. Очень удивилась, когда услышала совершенно другое название станции. Пришлось возвращаться и снова переходить. В общем, я опоздала на работу. – Так, может, ты просто ошиблась? – Было ощущение, что забыла напрочь, но потом собралась с мыслями, и вроде отпустило. – Это с тобой впервые? – Ну, вот так, да. Хотя иногда замечаю, что не могу вспомнить какие-то слова, прямо заклинивает. С тобой такое бывало? – Нет вроде. Дойди до врача, если тебя это беспокоит? – Думаю, покажусь, да. На следующее утро супруги, Сергей и Марина Колесниковы, не вспоминали о вечернем р

Когда я был ребёнком, я собирал модели танков и самолётов нацистской Германии. Я был очарован камуфляжем и формами, я развешивал их по комнате, я играл с ними. Над моей кроватью разворачивались воздушные битвы, на полках гремела Курская битва. По ночам я видел как мои немецкие самолеты и танки бьются с советскими, объятые клубами дыма и грохотом пулеметов. А потом родители усадили меня перед телевизором, чтобы я посмотрел "Помни имя своё", советский фильм о концлагере "Освенцим", история о матери и сыне, потерявшихся там. Я увидел бульдозер, закатывающий в ров тела как кучу дров. Я увидел бараки полные голода и боли, увидел колонны сгорбленных людей, молча бредущих под лай собак. В тот вечер, когда мои родители тихо сидели позади меня, я осознал весь ужас войны. Меня спросил, есть ли у меня вопросы, я сказал что нет. Вопросы были, но я был слишком потрясен, чтобы говорить. Я пошел в свою комнату и разломал танки и самолеты со свастикой, которые так бережно собирал. Сейчас это

Мне пятьдесят три года. Цифра, которая когда-то в юности казалась далёким, почти мифическим рубежом глубокой старости, теперь просто констатация факта. Факта прожитой жизни, в которой было всё: бурная юность, замужество по большой любви, двое детей, шумный дом, полный гостей, и… тихое, постепенное отдаление, закончившееся тихим же, без скандалов, разводом. Дети выросли, разъехались, у каждого своя орбита, свои заботы. Сын в другом городе строит карьеру, дочь растит свою маленькую семью на другом конце страны. Звонят регулярно, приезжают по праздникам, но их жизнь там, а моя — здесь. После развода я долго приходила в себя. Не от горя, нет. От шума. Казалось, что двадцать пять лет брака — это постоянный фоновый гул: голоса, шаги, требования, вопросы, совместные планы, компромиссы, чужие привычки, вплетённые в твой быт. И когда этот гум внезапно прекратился, наступила оглушительная, почти физически ощутимая тишина. Сначала она пугала. Потом стала лекарством. А потом превратилась в привы