Марина Гордеева

Зимой в нашей полосе темнеет рано. В четыре дня уже сумерки, в пять — хоть глаз выколи. Я застрял в родительском доме из-за снегопада: грейдер обещали только к четвергу, а старая «Нива» отца отказалась заводиться на морозе. Я был единственным живым человеком на улице. Остальные дома стояли пустые, дачники разъехались еще в октябре. Только в доме напротив, через дорогу, девять дней назад еще теплилась жизнь. Там жил дед Матвей. Нелюдимый старик, которого местные называли «знатким». Лечить он не лечил, но погоду предсказывал безошибочно, и собаки его двор обходили десятой дорогой. Похоронили его тихо. Родни не было, сельсовет организовал все быстро. Дом опечатали, окна заколотили. Странности начались на девятый день. Вечером ударил мороз под тридцать. Воздух стал звонким, сухим. Я сидел у печи, читал книгу, наслаждаясь теплом, когда услышал звук. Низкий, вибрирующий гул. Ууу-ууу-ууу. Я подумал — ветер в трубе. Но за окном деревья стояли неподвижно. Полный штиль. Гул повторился. Он шел не

Кольцо лежало на краю лавочки. Золотое, узкое, чуть потускневшее. Я заметила его не сразу – сначала села, достала из сумки термос с чаем и только потом увидела. Блеснуло в мартовском солнце, как будто нарочно. И я подумала: кто-то плакал здесь. Или не плакал. Может, наоборот – выдохнул. Я подняла кольцо. Обручальное, это понятно. А внутри – гравировка, мелким почерком ювелира: «Глеб и Вика. 15.06.2012». Глеб и Вика. Четырнадцать лет назад кто-то стоял в ЗАГСе, и кто-то надевал это кольцо на палец, и кто-то верил, что навсегда. А теперь оно тут. На лавочке в парке, где я каждую субботу пью чай из термоса. Я повертела его в пальцах. Тонкое, на мужскую руку – мой мизинец проходил свободно, а безымянный уже нет. И подумала – у меня тоже было такое. Пять лет на безымянном пальце правой руки. Я сняла его три года назад, и мне казалось, что палец стал легче на целый килограмм. Но я не выбросила. Я его переплавила. Тронула мочку уха. Два маленьких золотых полумесяца покачнулись. Ювелир на Садо

Он сказал это в субботу утром, даже не дав ей толком проснуться. Андрей стоял в дверях спальни, уже одетый в свои неизменные джинсы и растянутую футболку, с рюкзаком за плечами. В одной руке он держал небольшую дорожную сумку. Лена, щурясь от солнечного света, пробивавшегося сквозь щель в шторах, сначала подумала, что он собрался на рыбалку с друзьями, о которой говорил на неделе. Но его лицо было не для рыбалки. Оно было чужим, холодным и решительным. — Мы давно не живем, а существуем, — начал он ровным, будто заученным тоном. — Поэтому я ухожу. У меня другие цели. Лена села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Спросонья она не могла понять, сон это или реальность. В голове шумело — прошлой ночью она снова легла в четвертом часу, доделывая расчеты. — Я устал жить в нищете, — продолжал Андрей, и его голос начал набирать силу, наливаться обидой, которую он, видимо, копил годами. — От тебя никакого толка. Ты меня тормозишь. Только в компе своем сидишь целыми днями. Последние слова п

Автобус уезжал всё дальше и дальше от райцентра. Теперь, когда асфальт закончился уже три поворота назад, этот блеклый депрессивный городок начинал казаться светочем цивилизации. — Так что, это та бабушка, у которой огурцы? — спросила Оксана. — Александра… как её… — Александра Матвеевна, да. — Костя утвердительно покивал. — У нас всё детство было с этими огурцами. Каждый новый год — ой! — он подпрыгнул на ухабе, по которому беззастенчиво проехал автобус, — Каждый новый год вазочка с солёными огурцами стояла в центре стола. Будто самое что ни на есть королевское блюдо. Костя задумчиво поковырял пальцем и без того расползающуюся обивку. — Нет, конечно, бабушка присылала нам и другое. Кабачки, тыквы иногда… Они с Оксаной сидели друг напротив друга на ветхих сиденьях. Всю дорогу их потряхивало, а иногда и подкидывало, а дышали они, по большей части, испарениями бензина. За окном проезжали наполовину скошенные луга, желтеющие пролески и коровы, угрюмо гуляющие по тёмной траве. Словом, непре

Утро для Миланы началось с какофонии автомобильных сигналов под окном вместо будильника. Она вздрогнула, резко села на кровати и провела рукой по спутанным волосам. Взгляд метнулся к экрану телефона – половина восьмого! Неужели она забыла поставить будильник? Или он всё же звонил, но она, ужасно устав за последние дни, его просто не услышала? – Ну конечно, – пробормотала девушка, вскакивая с кровати. – Только этого не хватало! Она торопливо собралась, едва успев ополоснуть лицо холодной водой. В спешке схватила сумку, проверила ключи, телефон, кошелёк – всё на месте. Милана выбежала из дома, захлопнув дверь с тихим щелчком. На автобусной остановке уже толпились люди, все хмурые, укутанные в шарфы и пальто. Воздух был промозглым, сырость пробирала до костей. Милана нервно поглядывала на часы: до начала рабочего дня оставалось всего двадцать минут, а автобуса всё не было. – Опять опаздываю, – вздохнула она, доставая телефон, чтобы позвонить начальнику. Трубку взяли почти сразу. – Милана,

Анна Степановна стояла у плиты, помешивая гречневую кашу, и слушала, как за ее спиной одиннадцатилетний Илья, младший сын, с остервенением хватает из пенала ручку. За окном уже который день висела серая муть, и от этого в душе у Анны Степановны тоже было слякотно и зябко. Она старалась не думать о детях, но мысли лезли в голову. Сыновей у неё было трое, и это всегда было её гордостью и её тяжелым крестом. Мужа, царствие ему небесное, похоронили семь лет назад — сердце. Осталась она одна с тремя пацанами: Димке тогда восемнадцать только стукнуло, Пашке пятнадцать, а Илье и четырех не было. Дима с Пашей быстро встали на ноги, оба выучились, работали в городе. Димка еще при отце поступил в политех, выбился в люди, сейчас в хорошей IT-компании трудится. Пашка, средний, пошел в строительный, но работал не по специальности, где-то в офисе, снимал квартиру с другом. А Илья — поздний ребенок. Его Анна тянула одна, работая медсестрой в поликлинике и получая пенсию по потере кормильца на сына