Наталья Калембрик (Ивлева)

На Спитакском кладбище в Армении среди сотен могил с одной и той же датой смерти — 7 декабря 1988 года — есть одна особенная. На простом каменном надгробии нет креста, нет фотографии, нет фамилии. Только одно слово, высеченное в граните: Жужа. Это имя собаки, которая совершила то, что многие называют чудом. История о том, как материнский инстинкт не знает ни границ, ни видов. Жужа была самой непримечательной собакой в городе Спитаке. Бездомная дворняга с вечно свалявшейся шерстью, слезящимися глазами и телом, напоминающим бочку. Она жила в подвале девятиэтажки на улице Саарьяна, копалась в мусорных баках и обладала характером, который не располагал к общению. — Опять эта паршивка здесь! — ворчали взрослые, обходя Жужу стороной. — Такая злющая, того и гляди укусит. И действительно, к взрослым Жужа относилась с подозрением и агрессией. Могла оскалиться, могла зарычать. Особенно яростно она защищала свой подвал — когда туда спускались сантехники или электрики, даже эти закалённые мужчины

На Спитакском кладбище в Армении среди сотен могил с одной и той же датой смерти — 7 декабря 1988 года — есть одна особенная. На простом каменном надгробии нет креста, нет фотографии, нет фамилии. Только одно слово, высеченное в граните: Жужа. Это имя собаки, которая совершила то, что многие называют чудом. История о том, как материнский инстинкт не знает ни границ, ни видов. Жужа была самой непримечательной собакой в городе Спитаке. Бездомная дворняга с вечно свалявшейся шерстью, слезящимися глазами и телом, напоминающим бочку. Она жила в подвале девятиэтажки на улице Саарьяна, копалась в мусорных баках и обладала характером, который не располагал к общению. — Опять эта паршивка здесь! — ворчали взрослые, обходя Жужу стороной. — Такая злющая, того и гляди укусит. И действительно, к взрослым Жужа относилась с подозрением и агрессией. Могла оскалиться, могла зарычать. Особенно яростно она защищала свой подвал — когда туда спускались сантехники или электрики, даже эти закалённые мужчины