Сергей и Тонечка Андронниковы

Сено пахло солнцем и пылью... Таня любила этот запах. И ещё — запах мятных капель от живота, которые бабка капала на сахар, и запах навоза в коровнике, который другие ненавидели, а для неё был просто запахом работы. Она не знала, как пахнет дождь перед грозой — ей никто не сказал. И как пахнет любовь — ей тоже никто не скажет. Она сидела на сеновале, свесив босые ноги в проём. Внизу, во дворе, Витька колол дрова. Каждый удар топора она чувствовала : глухой, утробный удар, который отдавался в костях. Таня смотрела на его спину в серой майке, на то, как лопатки сходятся и расходятся, и у неё внутри что-то замирало, а потом падало вниз — сладко и больно. Она не говорила ему об этом. Не потому, что стеснялась. Просто слова были не её оружием. Её оружием были глаза — большие, серые, слишком внимательные для деревенской дурочки. «Дура юродивая», — так её называли. Потому что когда все смеются, она не смеётся. Потому что когда надо сплетничать, она смотрит в одну точку. Потому что она ум

ГЛАВА 1 В связи с приёмом в семью ребёнка, Лида взяла на работе отпуск. Она не сама забирала девочку, Марьяшу привела Татьяна Георгиевна. Борис тогда уехал в трёхдневную командировку. Лида работала в ночную смену, поэтому с утра была дома, когда Таня вошла с девочкой в одну из её комнат. - О, Господи!- воскликнула она, расширив от изумления глаза, когда в комнату забежала рыжеволосая девчушка с круглой мордашкой, усеянной крупными веснушками. - Это Марьяша, - произнесла Татьяна Георгиевна, - Марьяш, а это…Это теперь твоя мама. Знакомьтесь! Девочка с любопытством разглядывала всё вокруг. Казалось, её не смущала незнакомая обстановка. Напротив, ей всё было интересно. Ручками она ничего не хватала, но головой крутила в разные стороны. - Иди ко мне, - прошептала Лида, заворожено глядя на рыжеволосое чудо. Девочка ей понравилась сразу. Да она и не могла не нравиться? Марьяша подозрительно поглядела на незнакомую тётю, которую ей велели называть мамой, и осторожно приблизилась. - Можно я теб

Мать в тот вечер не уговаривала меня. Она сразу сказала так, что у меня внутри всё встало дыбом: — В субботу придёт Фёдор. Свататься. Я выронила решето с картошкой. Картофелины раскатились по полу, кот метнулся под лавку, а я так и осталась стоять посреди кухни с грязными руками и открытым ртом. — Кто придёт? — Фёдор Савельев. Из Верхнего конца. — Тот самый? — я даже голос сорвала. — Который с войны без ноги вернулся? Мать отодвинула чашку, посмотрела на меня устало, как смотрят на человека, который не хочет понимать очевидного. — А что, по-твоему, ему теперь — в землю лечь живому? Или ты лучше кого найдёшь? Полдеревни в могиле, половина по госпиталям, а ты нос воротишь. Мне было двадцать. Я ещё верила, что жизнь мне обязана чем-то красивым. Что муж должен быть рослый, плечистый, чтобы брал меня на руки, смеялся громко, пах хлебом и махоркой, а не лекарствами. А этот Фёдор… Я видела его однажды издали. Высокий, тёмный, лицо худое, глаза какие-то слишком взрослые. Подмышками костыли, од

Гришу дома ждали, он знал. Ждала мамка, ждал отец, сестра Алёнка и младший братишка Стёпка. Ждала бабушка Степанида, дед Афанасий, тётка Ольга с семьёй и дядька Иван со своими. Ждала многочисленная родня, соседи ждали... А больше никто и не ждал Гришу...разве Пинька, маленькая собачонка, которую принёс Грише папа, маленьким кутёнком, вытащил из -за пазухи и протянул Грише. С тех пор и не расставались, щенок смешно ковылял по дому, поэтому и прозвали его—Пиня. Объясняя тем, что маленький Гриша, тоже так смешно ковылял и называл себя не Гриня, а Пиня. Так и остался щеночек Пиней. Мама очень просила, прям слёзно, чтобы не делал Гриша, как другие—приехать неждачником, нет, не надо. Красней матери потом перед людями, оно и понятно, что готовятся по - маленьку, но всё же...лучше, когда всё готово, только и ждут, когда приедет автобус с района. У мамки было всё готово. Было уже почти лето, конец мая, яблони цвели вовсю, словно облитые густой пеной взбитых яиц, стоят сады. А запах... Да разв