Надежда Люкшина (Журавлева)

— Мариша, ты слышишь? Опять воет... Господи, как же страшно воет... — голос матери, сухой и ломкий, словно пересохший осенний лист, прошелестел из темной глубины комнаты, прорезая тишину старого дома. Марина вздрогнула, отрываясь от созерцания морозного узора на стекле. — Спи, мама. Никого там нет. Это ветер в печной трубе играет. Вьюга нынче разгулялась не на шутку, — мягко, успокаивающе произнесла она. Марина подошла к окну и поправила тяжелую, выцветшую от времени плюшевую штору, стараясь плотнее прижать её к раме, чтобы отсечь ледяное, могильное дыхание улицы от еще хранящего тепло нутра избы. — Нет, дочка, не ветер это... — Анна Петровна закашлялась, звук был глухим, царапающим легкие. Она тяжело заворочалась на скрипучей панцирной кровати, пружины которой жалобно взвизгнули. — Будто плачет кто... Или зовет, душу выматывает. Может, домовой сердится, что мы икону старую перевесили? Или предвещает чего... — Какой домовой, мамуль? Двадцать первый век на дворе, спутники летают, интер

— Слышишь, деда? Опять в углу вздохнуло. Будто кто-то тяжелый, большой, на другой бок ворочается. Мальчишеский голос дрожал, срываясь на шепот. Темнота в углу казалась густой, как деготь. — Это, внучек, северный ветер сруб проверяет, на прочность пробует. А может, и прадед твой, Евсей, недоволен, что мы печную заслонку рано закрыли. Тепло бережет. — Скажешь тоже... Прадед сто лет как в земле. Крест на погосте вон, мхом порос. — В земле — кости, Игорек. А душа — она здесь, в дереве. В каждой трещинке. Каждый венец тут не просто так уложен, а с молитвой да с умыслом. Этот дом — он ведь живой. У него и сердце есть, и память. Матвей замолчал, прислушиваясь. Снаружи, за толстыми, посеребренными временем стенами, бесновалась вьюга. Она швыряла горсти снежной крупы в маленькие оконца, выла голодным зверем в печной трубе. Но внутри пахло надежностью: сухим мхом, ржаным хлебом, старой овчиной и чуть-чуть — чабрецом, пучки которого висели под потолком. — Ладно, спи давай. Завтра день тяжелый бу