Ольга Вилкова(Ушакова)

Холодным октябрьским вечером 1850 года Антип Григорьевич Стрепетов обнаружил на крыльце своего дома младенца, закутанного в тряпки. Покрасневший ребенок истошно кричал, и Стрепетов, бережно прижав орущий комочек к себе, внес его в дом. На детский крик прибежала Елизавета Ивановна и недоуменно взглянула на мужа. Тот, видя немой вопрос в ее глазах, быстро прояснил ситуацию: — Кто-то подбросил на наше крыльцо младенца. Стрепетова тут же забрала ребенка у мужа и велела ему бежать вызвать врача, а на обратном пути заглянуть к караульному, чтобы сообщить о подброшенном младенце. Полина никогда не знала, когда у нее день рождения. 4 октября 1850 года ее оставили у дома Стрепетовых. Тот день выдался промозглым. Сколько девочка пролежала у крыльца, неизвестно. Когда ее нашел хозяин дома, она уже вся продрогла. Еще немного и подкидыш мог бы испустить дух... Приглашенный врач осмотрел найденную крошку и констатировал, что у нее сильное охлаждение. Елизавета Ивановна направила все свои силы, что

Бледное лицо крепостной Саши убедило княгиню – пора. Можно было продавать порченую вещь, в противном случае от неё не было бы никакого проку. Промучав поварскую дочку без малого три года, Хованская разрешила ей выходить замуж. И прекрасно знала при этом – Саше осталось немного. Только поэтому ей и дали волю. Тоненькая белокурая девочка старалась бежать быстро-быстро, ведь княгиня уже позвонила в колокольчик. Марья Алексеевна Хованская не терпела нерасторопности, и в своем доме строго держала прислугу. Светленькая Саша была поварской дочерью, а ее тетушка работала няней у двух княжон. Все семейство Вырлиных служило в княжеском доме. - В горничные пойдешь. – Медленно проговорила княгиня, глядя, как Саша раскладывает столовые приборы. – К Наташе. Пора подумать, как выдавать ее замуж… Ведь уже барышня совсем! У княгини Хованской было две своих дочери – но старшая уже вышла замуж, а младшая умерла в 1821-м году. Теперь Марья Алексеевна воспитывала сироту, незаконную дочку своего покойного б

Таня толкнула стеклянную дверь кофейни «На углу» левой рукой, потому что в правой был телефон, на котором она пыталась одновременно ответить в рабочем чате. Ноябрьский дождь только что закончился, и асфальт блестел, как чёрный лак. Внутри пахло свежемолотыми зёрнами и мокрой шерстью. Она уже сделала три шага к стойке, когда услышала знакомый смешок — короткий, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, которая когда-то заставляла весь 11 «А» оборачиваться на последней парте. — Танька? Серьёзно ты? Она подняла глаза. Перед ней стоял Дима Селезнёв. Тот самый Дима, который в выпускном альбоме подписал её фотографию «Не вылезай из своей скорлупы, там темно и скучно». Тот самый Дима, который однажды на выпускном вечере подошёл к ней, когда она стояла одна у колонок, и сказал: «Знаешь, ты единственная, кого я бы по-настоящему хотел поцеловать. Но ты же никогда не позволишь». Тогда она покраснела до корней волос и убежала в женский туалет. Больше они не разговаривали. Сейчас ему было тр

Игорь забыл одну маленькую деталь. Всего одну подпись на пожелтевшей бумаге — и его «империя» рухнула за три месяца. А Галина просто перестала варить борщ бесплатно. — Держи, ни в чём себе не отказывай, — Игорь швырнул на кухонный стол оранжевую купюру. — Пять тысяч. На неделю хватит, если без икры и фуа-гра. Галина посмотрела на бумажку, потом на мужа. Тот стоял, расправив плечи, в новом костюме, который сидел на нём так же нелепо, как седло на корове — дорого, но не к месту. Живот, наеденный за последние сытые годы, предательски натягивал пуговицу пиджака. — Игорь, ты шутишь? — спокойно спросила она. — У нас коммуналка пришла на семь тысяч. Плюс коту корм, плюс тебе же на бензин просила отложить. — А ты, Галюня, крутись, — хохотнул он, любуясь своим отражением в дверце духовки. — Я бизнес строю, империю поднимаю, а ты что? Борщи варишь да пыль гоняешь. Не ровня ты мне стала, Галя. Не ровня. Он поправил галстук, который Галина сама ему выбирала месяц назад, и добавил уже жёстче: — И