валентина сысоева (трошина)

На войне солдаты рано взрослели. Вот и Даян в свои 20 лет уже был настоящим военным командиром партизанского отряда, хотя поначалу работал в школе, учил ребятишек. Каким был этот человек, которого Адольф Гитлер считал своим личным врагом. Все называли его «Черным генералом», хотя этого воинского звания он не получал. Сегодня мы вспоминаем выдающегося человека, достойного сына Родины, Даяна Баяновича Мурзина. Это может показаться невероятным, тем не менее, в нашей стране, на Родине, молодое поколение мало знает об этом человеке, а ведь он по праву заслужил право, и является почетным гражданином 16-ти городов, включая и те, что за рубежом. Советский Союз отдает честь уроженцу Башкортостана, который в годы Великой Отечественной войны по поручению Родины отправился поднимать партизанское движение, а затем занимал высокие воинские должности. В нашей стране была издана книга автора Генриха Гофмана под названием «Черный генерал», с которой читатели впервые познакомились в 1970-ом году, и мног

Вчера (8 сентября) началась блокада Ленинграда. Давай вспомним, что пережили Ленинградцы в эти страшные первые дни. 9 сентября - это день прихода в себя от ужасной массовой бомбардировки Ленинграда. Это был первый именно массовый налет на город. Обсуждаются повреждения, жертвы и, конечно же, сгоревшие Бадаевские склады. Дмитрий Афанасьев 13 лет, 9 сентября: Опять сплошные тревоги. В столовую даже не ходили. Сидели дома. Рассказывают, что вчера в Бадаевских складах, которые вчера сгорели, расплавленный сахар шел рекой из-под ворот и люди его черпали ведрами... Воздушные тревоги после вчерашнего дня не прекратились. Немцы всё так же прорываются в город, скидывают бомбы. Сирена не умолкает. Александр Кедров 37 лет, 9 сентября: Вечером около 10 часов вновь налет. Нахожусь у себя в комнате на работе. Сижу у окна, слушаю гудение моторов и взрывы падающих фугасных бомб. Подымаюсь на крышу и вижу три огромных пожара. Один где-то за Балтийским заводом, другой за заводом Марти (видимо,

91-летняя Анна Кузьминична Веретенникова, труженица тыла из деревни Щербинка Щигровского района, сидит у окна, смотрит в даль и рассказывает так, будто вчера всё было. Голос её тихий, но в нём – сила, что пережила голод, виселицы и слёзы Победы. Это не сухая хроника, а живая повесть о людях, которые выстояли, потому что делились последним и не предавали своих. Война ворвалась внезапно, как зимний буран, застилая всё белым ужасом. Ни спичек, ни соли, ни мыла – ничегошеньки не осталось у людей. Деревня опустела от привычного: коровы угнаны, запасы разграблены. "Как выжили? Только с Божьей помощью", – вздыхает Анна Кузьминична. Варили крапиву в воде, чтоб хоть жиденький суп был. У кого картошечка завалялась – крошили в общий котёл, делились без слов. Друг друга не бросали: у одного кусок хлеба, у другого – горсть муки. Может, именно эта спайка и спасла всех в ту лютую зиму начала 42-го, когда морозы кусали за живое, а снег ложился по пояс, отрезая от мира. Днём прорвались наши – доблес

Когда на твоих плечах — жизнь целой деревни, некогда плакать. Ольга Сидорова, вчерашняя городская бухгалтерка, а сегодня — «председатель» забытого богом и войной колхоза, молча смотрела на толпу испуганных женщин и стариков. Их мужья гибли на фронте, дети пухли от голода, а впереди маячила лишь ледяная пустота. «Дальше так жить нельзя, — сказала она, и её голос, тихий и чёткий, прорезал отчаянье. — Если будем ждать спасения, вымрем к весне. Все. До единого». И она предложила план. Безумный. Невозможный. Последнюю надежду. Глава 1 Снег в тот год лёг рано и надолго. Для Ольги первые недели в Заречном слились в одно белое, тягостное полотно. Дом брата встретил её ледяным молчанием стен, которое казалось громче любых слов. Всё здесь дышало им: грубо сколоченная мебель, висевшая на гвозде шинель, даже запах — смесь махорки, дёгтя и чего-то неуловимо знакомого, родного, от чего сжималось горло. Петька сначала дичился, смотрел исподлобья. Она не торопила его, просто была рядом: готовила прос

Похоронка пришла в Заречное тихо, не грому подобно, а как тифозный озноб — исподволь и наверняка. Тамара не плакала, стоя у калитки с серым казённым листком в окоченевших пальцах. Она просто забыла, как дышать. Из дома нёсся плач сына — маленького Вани, названного в честь отца, который пал смертью храбрых под Ржевом. Точнее, в феврале. Значит, когда она, стиснув зубы, рожала его в стужу, мужа её уже не было в живых. И теперь вся её жизнь, прошлая и будущая, умещалась на этом листке бумаги, который весил тяжелее всех брёвен, что она таскала на лесозаготовках. Глава 1 Год, последовавший за похоронкой, Тамара потом вспоминала как сплошную, серую пелену, где дни сливались в один долгий, мучительный день. Она научилась жить с пустотой внутри. Это был особый навык, похожий на умение ходить со сломанной, но зажившей ногой – вроде двигаешься, но боль и скованность остаются навсегда. Она работала. Работала до полного изнеможения, потому что в физической усталости было спасение от мыслей. В пол