Зурьет Дзыбова

– Ты же понимаешь, Катя, для меня не существует чужих детей. Даня станет моим сыном, таким же, как и наш будущий малыш, когда он появится. Екатерина смотрела на Алексея, пытаясь уловить в его лице хоть тень фальши. Не нашла. Мужчина говорил спокойно, уверенно. – Спасибо, – она опустила взгляд на свои руки. – Даня уже достаточно пережил после развода. – Я знаю. И обещаю тебе – он никогда не будет чувствовать себя лишним. Первые месяцы брака прошли именно так, как обещал Алексей. Он покупал конфеты сразу на двоих – Даниле киндер-сюрприз, себе шоколадку, и непременно делился с пасынком. По утрам, когда график позволял, подбрасывал мальчика до школы, расспрашивая по дороге о друзьях и уроках. Екатерина украдкой наблюдала за ними из окна кухни, когда машина отъезжала от подъезда, и каждый раз выдыхала с облегчением. Даниил привыкал к отчиму медленно, осторожно. К концу третьего месяца он уже сам подходил к Алексею с вопросами по математике, и Екатерина ловила себя на мысли, что все п

Когда Валя заболела, Серёжа не испугался. Возил её по больницам, держал тазик, когда её тошнило, обтирал влажной губкой, когда не было сил встать и помыться. Дети, тогда ещё школьники, не были в состоянии помогать, так что если бы он бросил Валю, она не выжила бы. А что бросит, многие говорили: и мать, и медсестры в больнице. -Редко кто проходит с женой через это до конца, – вздыхали они. Серёжа был другой, его таким не испугать. И профессия у него была соответствующая: пожарный. Привык он спасать других, так отчего не спасти собственную жену? Тем более, у них было столько планов, столько мечтаний! Дом, например, хотели построить: Серёжа был родом из деревни, и никак не мог привыкнуть к тесной квартире. Простор ему был нужен, тем более с его весом и ростом. Валя вошла в ремиссию. Первые годы ещё боялись, тряслись перед каждым обследованием. А потом привыкли. До болезни Валя не работала, детьми занималась, а пока лежала в больнице, поняла, что человек должен не только сына родить и дом

Анфисе было двадцать три, когда ее жизнь перевернулась с ног на голову. Она до сих пор не могла понять, то ли это был самый благородный поступок в её жизни, то ли самая большая глупость, за которую она расплачивается каждый день. Детство у Анфисы вышло ровным, без особых потрясений, если не считать отсутствия отца, который затерялся где-то в её младенчестве, оставив на память только фамилию в паспорте да скудные рассказы матери. «Был человек и нет, — говорила Надежда, когда Анфиса в подростковом возрасте пыталась выпытать подробности. — Не пил, не бил, но и не любил, наверное. Ушёл, когда тебе полгода было, к другой. С тех пор ни весточки». Анфиса научилась не спрашивать, потому что мать после таких разговоров уходила на кухню и долго перемывала посуду, хотя та и так блестела. Мать, Надежда, женщина работящая, с красными от химии на фабрике руками тянула лямку вместе с бабушкой Анфисы, Лидией Семёновной, которая жила в соседней пятиэтажке на втором этаже. Бабушка была главным тылом