Жизненные рассказы

Оля с детьми тогда ехала к матери в гости, и хотела заехать к отцу. Она пересилила себя, наступила на собственную гордость, и по совету матери позвонила ему, мол, я на Алтай еду. Заехать к тебе хочу, увидеть бы тебя. Отец виноватым голосом сообщил, что как раз сегодня на заездку едет, наверное не получится встретиться. Сказал быстро, скороговоркой, и положил трубку. Даже вопросов никаких не задал, не поинтересовался, как и что. Наверное Галя с ним рядом. Он всегда так себя ведёт, когда она возле него отирается. Словно чего- то боится. Ну нет, так нет. Ольга так неловко себя чувствовала, что мысленно ругала себя последними словами. И зачем звонила? Зачем навязывалась? Зачем мать послушала? Ну не нужны они ему, дети- то, так и пусть катится к этой своей... Отец перезвонил через 10 минут, спросил, во сколько она в Барнауле будет. Ольга ответила, что минут через 30 приедут, и автобус до трёх часов ждать придется. - Ну вот, а я в половине третьего приеду. Увидимся, Олька. Ух, как я по вам соскучился, дочь! По тебе, по девчатам! Как на иголках сидела Оля на жестком, неудобном кресле. Никак не могла успокоится, и поминутно глядела на часы, и крутила головой. А вдруг раньше приедет папка? Ну мало ли, всякое бывает. Всякое в голову лезло. Вспоминала Ольга то время, когда жили они большой, дружной семьей, как хорошо им было вместе. Мама, папа, старшая сестра Настя, брат Федя, и она, Олька. Папка всегда ее так звал. Не Оля, не Ольга, а именно Олька. Самая младшая, самая любимая дочь. Нет, и старших своих Семен любил без ума и без памяти, но в Ольке души не чаял. Всегда баловал ее, прощал все шалости и никогда не наказывал дочку, хотя поводов для наказаний было предостаточно. Олька пацанкой росла, про таких еще говорят, мол, оторви, да выброси. Ни дня без приключений, ни минуты без происшествий. Отец только улыбался, глядя на Ольку, да гладил ее по голове, мол, горе ты мое луковое! И в кого ты у нас такая уродилась? Даже с Федькой таких проблем у нас не было, как с тобой! А он ведь пацан, Олька! Олька, прижимаясь к отцу улыбалась, и отвечала, что так она больше не будет, и уже на следующий день всё было по прежнему. Мама на отца всегда ворчала, мол, посадил ты ее к себе на шею, а она ножки свои свесила, да болтает ими. Драть ее надо, как Сидорову козу, а не по головке гладить. Ох, Семка, смотри, как бы все это боком потом не вышло. Она же веревки из тебя вьет, а ты ей потакаешь во всем. Отец только улыбался, мол, ничего, Катя, ничего. Вырастет, и исправится. Когда же ещё озорничать ребятишкам, как не в детстве? Отца она увидела сразу, едва зашел он в здание автовокзала. Олька специально выбрала такое место, с которого видно оба входа. Глянув на часы нахмурилась Оля. 14.40. Сейчас уже посадка в автобус начнётся. Махнув отцу рукой Оля встала и пошла к нему на встречу, держа дочек за руку. Изменился папка, постарел. Какой- то угрюмый, неопрятный, будто замызганный. И очень уставший. Глядя на него и не скажешь, что человек из дома едет, от любящей и заботливой женщины. От матери отец уезжал отдохнувшим, посвежевшим, а тут- будто и вовсе не отдыхал. Словно прочитав мысли дочки, Семен виновато улыбнулся, мол, стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Ну ничего, ничего, Олька, на работе отдохну. Так неприятно кольнули Олю эти слова, что аж поморщилась она. Стройка у них с Галей, не до отдыха! А мама берегла его, холила, лелеяла, пылинки с него сдувала, старалась лишний раз не напрягать, и работой не заваливать, мол, он на работе устал, пусть хоть дома выдохнет, отдохнет. На своих плечах тащила весь дом, чтобы только доволен был Семушка, чтобы улыбался, да жизни радовался. Вспомнилось вдруг Ольге, как они, вдвоем с мамой, перекладывали печку. Отец на заездке был, Настя с Федей уже студенты, а она, Ольга, в школе училась. Ольга тогда дёргалась, психовала, ругалась с матерью, мол, какая необходимость сейчас ее перекладывать? Отец скоро приедет, вот пусть он и делает, а я не обязана. Не женское это дело, да и вообще, зачем тебе муж, мама, если ты всю работу сама делаешь всегда? Ничего не сказала мама. Молча занесла в дом большую оцинкованную ванну, и поставила ее посреди кухни. Ведрами таскала глину и песок с улицы, месила раствор где лопатой, а где руками. Ольга поначалу даже не подходила к матери, сидела в комнате, и дулась на мать, что мышь на крупу. И только когда услышала тихие всхлипывания, стало ей стыдно. И что вдруг на нее нашло? Чего отвязалась она на маму? Неужели переломится она, Оля, если поможет маме? Они тогда за два дня управились, все отмыли, прибрали, и выдохнули. Осталось только побелить печурку, но это уже после, потом, после того, как подсохнет все. Устали конечно сильно, зато результат радовал. Маленькая, аккуратная печка получилась, лучше прежней, и отец, едва зайдя в дом, улыбнулся, мол, вон какая жена у меня, рукодельница! Не только в горящую избу войдет и коня на скаку остановит, но и печку сложит, если надо. Мать тогда зарделась, что маков цвет, разрумянилась, скромно опустила глаза в пол, мол, да скажешь тоже, Сёма! Ну переложила и переложила, что теперь, памятник мне ставить за это? Пойдем к столу, Сёмушка, устал ведь с дороги. Ольга, глядя на мать, аж бесилась. Вот что она все бегает вокруг него, как курица- наседка? Что она кудахчет над ним? К столу, устал с дороги! Как будто ничего и не замечает! Даже она, Ольга, и то всё видит, а мать словно слепая. - Семушка, отдохни! Семушка, поспи подольше! Семушка, не трогай, я сама! Ну конечно, Семушка устал, а мать будто и не устает! Иной раз с ног от усталости валится, зато все сама, все сама, а Семушка пусть спит, отдыхает, он же устал, он же работал! И ничего, что мама тоже на месте не сидит. Работает на ферме, рань- прерань встает, бежит на свою дойку. И дома не присядешь. Хозяйство не просто большое- огромное. Огород, дети. Так всегда было. Отдохни, Семушка, поспи подольше, оденься получше. И что в итоге? Где он, Семушка? Когда объявили посадку, отец неуклюже обнял Ольгу, мол, ну поезжай, дочка, поезжай. Ещё увидимся. Ты там хоть звони почаще, а то совсем ты про меня забыла, Олька. Слезы, такие обидные, горькие, непрошенные, готовы были брызнуть из глаз, и Оля, отвернувшись, зашла в автобус вслед за дочками. Так хотелось ей закричать, наброситься на отца с кулаками и сказать, что это не она про него забыла, а он! Отдалился от них, отодвинул их всех на второй план, забыл, променял на свою Галю. Не закричала, и с кулаками не набросилась. Уже после того, как автобус тронулся, выглянула Оля в окно. Отец стоял, крутил головой, как китайский болванчик, пытаясь взглядом найти её, Ольку. Увидев её, виновато улыбнулся и махнул рукой. И Оля махнула папе. Вот такая вышла встреча. Уж лучше совсем никак, чем вот так. Такой осадок остался неприятный, что ничем его не закусить, и горечь от такой встречи не перебить. Мама тогда вздыхала, и по привычке оправдывала отца. - Ну что ты, Оль! Он тебя любит, дочь. И внучек любит. Просто так сложилось. Не вини его, Оля. - Да как ты можешь его оправдывать, мам? Он же предал тебя! Бросил и тебя, и нас. Внучек говоришь любит? Так любит, что даже дешевенькую шоколадку им не купил. Хоть одну на двоих. - Да разве шоколадками любовь измеряется, дочка? Они у тебя что, шоколада век не ели? Голодные остались оттого, что дед им шоколадку не купил? Вон его сколько, шоколада этого, хоть опой ешь. - Да при чем тут это, мама? Тут ведь не в шоколаде дело. Он их даже не обнял, мам! Тоже мне, дедушка! Почему же ты их и с рук не спускаешь, и сладостями заваливаешь. Не голодные они, права ты, мама, только обидно. До слез обидно. Вот ты его облизывала, пылинки с него сдувала, лишний раз боялась попросить о чем- то. Он от тебя уезжал отдохнувший, холеный, чистенький весь, обстиранный, наглаженный, а сегодня я его увидела- натуральный бомж! И кривляясь, передразнивая отца, Оля сказала: -Стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Как это понимать, мам? -Не паясничай, Ольга! Что бы меж нами не случилось, развелся он со мной, но не с вами. Вы его дети, и вас он не бросал. Ночью Оля ворочалась с боку на бок, и никак не могла уснуть. Вспоминала она и эту короткую, нелепую встречу с отцом, и разговор с матерью. Да, в чем- то мама права. С ними, детьми, отец и правда не разводился. Он от них не отказывался. Они, дети, не сговариваясь, просто объявили отцу бойкот. Мама тогда ругалась на них, объясняла, что так нельзя, что это не правильно. -Это от меня он ушел, не от вас. Чтобы я больше не слышала таких разговоров, ясно? Отец он вам, какой бы ни был, а отец. Другого не будет. Разговоры тогда и правда были разные. И если Настя с Федей хоть как- то сдерживали себя, фильтровали слова и подбирали выражения, то эмоциональная Ольга в выражениях не стеснялась совершенно. -Предатель! Кобе...ль несчастный! Да я с ним после такого не то, что здороваться не буду, я вообще знать его не хочу! Нет у меня больше отца! Лучше никакого, чем такой! Отец ушел тогда, когда Олька поступила в колледж. Просто приехал со своей заездки, и не глядя матери в глаза молча стал собирать свои вещи. Мать, которая давно уже обо всем знала, тоже молчала, и только Олька рвала и метала. -Как ты так можешь, папа? Тебе самому от себя не противно? Вы же семьями всю жизнь дружили, и вот так, да? И что, будешь теперь со своей вороной жить, как ни в чем не бывало? А что, ты хорошо пристроился! Дома мама тебя ждёт, а на вахте твоей с соседкой зажигаешь. И идти далеко не надо. Всего- то и надо, что через дорогу перейти к своей новой мымре! Неужели поприличнее никого найти не мог? Она же старая, страшная, и гулящая! Да вся деревня знает, что она после смерти дяди Васи как прости... Договорить Олька не успела. Отец, который за всю жизнь и пальцем ее не тронул, со злости отвесил ей такую пощёчину, что аж в ушах у девчонки зазвенело. Не заплакала Оля. Со злостью глянула на него, и сквозь зубы процедила: - Никогда тебя не прощу, понял? Помирать будешь, а не прощу! Забудь, что дочь у тебя есть! Семён стоял, как в воду опущенный. Горела рука после пощёчины, щемило сердце и щипало глаза. И что на него нашло? Ведь права была Олька, во всём права. Кобель он и есть. И за что ударил дочку? За то, что правда глаза сколола? Загулял на старости лет, с соседкой на вахте закрутил, да так, что мозги отключились. Влюбился, как мальчишка, ушёл от родной жены к соседке, с которой и правда всю жизнь дружили. Ведь никогда он себе такого не позволял, а тут не сдержался, ударил дочку. Отчего- то думал он, что перебесится Оля, поймёт его, простит. Ребёнок ведь, не будет же вечно она на него злиться. А слова- да чего в порыве гнева не скажешь? Оля обиделась не на шутку. Даже не на то, что отец ушёл из семьи к этой прости господи. Это и правда их дела, сами они с мамой пусть разбираются, не дети малые. Пощёчину эту незаслуженную не могла она ему простить, своё унижение и обиду. Уж как мать её уговаривала, мол, прости ты его, Оль! Ну не хотел он так! В сердцах так вышло, ты сама виновата. А то, что ушел- так Бог им судья. И Ольга, исподлобья глядя на маму, сквозь зубы говорила: -Не хотел бы, не ударил. Никакая моя вина его поступка не оправдывает. да и в чем я там виновата? В том, что он на старости лет загулял, да к этой своей ушел? не прощу! Семен пытался поговорить с дочкой, помириться, но увы, безуспешно. Закусила Оля удила не на шутку. Ни деньги от него не брала, ни вещи. Все лето травы лекарственные собирала, чтобы на свои деньги себе одежду купить, чтобы ничем ему не быть обязанной. Вскоре эта его Галя продала свой дом, и уехала. Купили они с Семеном дом в пригороде Барнаула. Больше в деревне отец не появлялся. Поначалу он еще пытался наладить с дочкой контакт, звонил ей, но Оля слово свое сдержала, и с отцом общаться отказалась. Настя с Федей, глядя на младшую сестру, только головами качали. Ну до чего же злопамятная Ольга у них! До чего же принципиальная! А Ольга, усмехаясь, отвечала, мол, конечно, не вам же по физиономии от любящего папочки прилетело! Как- то незаметно пролетело время. Выросла Ольга, повзрослела. Даже обида на отца немного притупилась, и она стала общаться с ним по телефону. Правда общение это было какое- то натянутое, без былой искренности. Ну хоть так. Не даром же говорят, что худой мир лучше доброй войны. В следующий раз закусила удила Оля тогда, когда собралась замуж. Отец, получив приглашение в красивом конверте тут же позвонил Ольге, мол, а что, только одно приглашение? Оля поначалу даже не поняла, что отец имеет ввиду. Рассмеявшись, она сказала, что если ему одного мало, она и сто ему пришлет. А отец, нервно кашлянув, сказал, мол, мне и одного хватит, зачем мне два. А где пригласительное для Гали? -Для Гали? Ты как себе это представляешь, папа? Чтобы на мою свадьбу ты заявился с этой своей? А может мне тогда маму не приглашать? Нет, ну а что? Зачем там мама, мы лучше ворону твою позовем, правда? Отец тогда разозлился, мол, да прекрати ты паясничать, Олька! Зови ты кого хочешь, но я без Гали не могу поехать, понимаешь? Мы семья, она жена мне, и будет не очень красиво, если я поеду один, без нее. -А я для тебя тогда кто, папка? Она семья, жена, а я кто? Бывшая дочь от бывшей жены? Не хочу я ее видеть на своей свадьбе, понятно тебе? И ты не приезжай, не надо ворону нервировать. Отец и правда не приехал. Может и правда заболел, а может просто отговорку придумал, чтобы свою Галю не обидеть. Зато обиделась Оля. Она- то ждала, надеялась, что отец приедет, а он! И мама хороша, как всегда оправдывала его, мол, ну что теперь, Оля? Когда у Оли родилась Сашка, отец приехал сам, один. Шутка ли- первая внучка! Настя- карьеристка, от нее внуков не дождешься, все работа одна на уме. Федька- оболтус великовозрастный, все ищет идеальную женщину. Вот Олька молодец, внучку ему, Семену, подарила! Хорошо тогда посидели. Хоть и ненадолго заехал отец, но поговорили душевно, вспомнили, как жили. Даже не поссорились. Отец обещал, что будет почаще заезжать, мол, да что тут, от Барнаула до Кемерово расстояние не большое, буду на вахту чуть раньше выезжать, да к вам в гости забегать, поди не выгоните? Оля радовалась, что лед в отношениях треснул, тронулся. Улыбалась, обсуждала с отцом маршрут, как будет проще добираться. -Так тебе на вахту и из Кемерово можно ехать, не обязательно в Барнаул возвращаться. Ты приезжай, папка, мы будем ждать. Отец и правда приезжал. Целых два раза. А потом то одно у него, то другое. То Галя заболела, то времени мало, да и вообще, отдохнуть дома, с женой, подольше охота, надоели эти покатушки. И по карману бьет. Как может бить по карману пятисотка, потраченная на билет, Оля не понимала, зато прекрасно понимала то, что эта его ворона всеми силами отваживает его от семьи. Ну не нравится ей то, что он общается с дочкой, вот и пыжится. Наверное, своего она добилась, ворона эта. И по телефону общение было так себе, и лично встретиться не получалось. Оля поначалу ещё пыталась напрашиваться к отцу в гости, а потом, после той последней встречи на вокзале в Барнауле все свои попытки прекратила. Ну не хочет человек общаться, значит так надо. Насильно мил не будешь. А ведь младшую свою внучку, Иру, отец тогда впервые увидел вживую. До этого только на фотографиях и видел. Да и Сашу тоже видел он в последний раз много лет назад, когда вот так же проездом заехали они к отцу. Сейчас Оля немного нервничала перед встречей с отцом. Шутка ли- семь лет не виделись. Сам он их в гости зазвал, когда узнал, что они на Алтай едут, в отпуск, к маме в гости. На своей машине. -Вы заезжайте, Олька! Погостите хоть пару дней, пока я дома. Я хоть на тебя погляжу, на внучек. Посидим, поговорим, а то совсем стали как неродные. На озеро съездим, шашлык, банька. Оля, помолчав немного, сказала, что заедут. На обратном пути. -Я на заездку уеду, не получится на обратном пути, дочь. -Сколько ты ещё будешь на свои заездки кататься, пап? Ведь не мальчик уже, на пенсии, а всё тебе денег мало. Отец, вздохнув, сказал, словно оправдываясь: - Так стройка же, Олька. Будь она неладна! Все соки из меня выжала, и ни конца ей, ни края. Видела же, какой дом мы купили, и какой он стал. Хоромы! Сейчас вот территорию облагородим, да мебель Галка обновить хочет. Тогда и брошу, на отдых уйду. И Оля, не сдержавшись, закричала. - Опять эта Галка, папа! Галка хочет то, Галка хочет это, а сам ты что хочешь? Ворона она, эта твоя Галка! Сведёт она тебя в могилу раньше времени, а сама будет жить, да улыбаться. Чем ближе подъезжала Оля к дому отца, тем больше нервничала. Нет, отца она хотела увидеть, поговорить с ним. Но с этой вороной встречаться совсем не хотелось. Может зря она отцу пообещала, что с ночёвкой останется? Посидели бы часок, да к маме. Отец их ждал на улице. Вместе с Галей. Стояли они у калитки, и смотрели, как паркуется машина, как выходит Оля, ребятишки, Олин муж. Отец даже шага не сделал в сторону дочери, стоял, как истукан, словно боялся отцепиться от своей Гали. Обросший, с длинной, неряшливой бородой, в растянутых домашних штанах и мятой, растянутой футболке. Постаревший, осунувшийся, какой-то весь потухший и уставший. Зато Галя цвела и пахла. В красивом новеньком платье, с макияжем на румяном лице, она глядела на Олю прищурившись, и кривила свой ярко накрашенный рот в фальшивой улыбке. Ворона и есть. -Проходите, гости дорогие. Небось устали с дороги- то? А я там стол собрала, накрыла, наготовила кой- чего. Особо- то не до жиру, дорого нынче все, но, чем богаты, уж не обессудь, Оля. -И вам здравствуйте, тетя Галя. За столом царила напряженная обстановка. Запах чеснока разъедал глаза. От него тошнило, свербело в носу, и хотелось выйти на воздух. Такое чувство, что этот чеснок Галя чистила всю ночь, чтобы весь дом пропитался этим запахом. Молчали девочки, молчал Олин муж, молчал отец. Оля тоже молчала, и только Галя щебетала без умолку, делилась своими планами на будущее, и хвасталась покупками, мол, вон, не хуже людей мы живем, все у нас есть с Семой, хоть на старости лет как человек поживет, не то, что раньше. Оля не притронулась к еде. Девчонки тоже вяло ковырялись в тарелках, делая вид, что едят. Чеснок этот...Даже хлеб, лежащий в корзине, и тот был густо обмазан чесноком на манер пампушек. -А что же ты не ешь, Оля? Я гляжу, что ты, что муж твой, что девочки- сидите, лица сквасили, носы воротите от еды. Брезгуешь мной, да? Все никак успокоиться не можешь, что отец твой меня выбрал? Так уже давно успокоиться пора, столько лет прошло! Пора бы понять, что не вернётся он к матери твоей. -А что- то без чеснока тут есть? Пап, ты же знаешь, что я чеснок не ем, тем более в таких количествах. -Зато папа твой ест! Так ест, что аж за ушами трещит! Ест, и нахваливает, и спасибо говорит, и добавку просит. Нравится ему, хорошо я готовлю, вкусно, не то, что Катька. Оля, проглотив обиду, сидела за столом с каменным лицом и молчала, сама себя успокаивая. Не для того она к отцу ехала, чтобы с вороной этой скандалить. Отец, молча глядя то на жену, то на дочь, втягивал голову в плечи, стараясь стать маленьким и незаметным. Галя раздраженно встала, и начала убирать со стола, что-то бормоча себе под нос. Оля, чтобы не мешать ей, тоже встала, и кивнув головой мужу и дочкам, вышла на улицу. Отец пошел вслед за ними, и Галя, бросив все дела, тоже побежала следом. -Что не стрижешься, папа? Смотри, какие лохмы торчат! И борода эта...старит она тебя. -А что тебе опять не нравится, Оля? И прическа у отца, и борода- все у него хорошо. Модненько, брутальненько, так многие сейчас ходят. -А футболка мятая и штаны, что до дыр застираны, это тоже по последней моде? -А что футболка? Чем тебе футболка не угодила? Нормальная футболка, хорошая. Все у отца есть, не то, что с Катькой! И одеть, и обуть, и на стол поставить. Вот что он видел, когда с ней жил? -С мамой папа видел чистые, глаженые вещи, вкусную, свежую еду, уважение и отдых. И право голоса имел. И вообще, вы вроде как со стола убирали? Вот и идите себе, убирайте дальше. Я не с вами разговариваю, а с отцом. Или что, он без вашей указки и слова сказать боится? Галя стояла, хлопала глазами, и шумно дышала. Молча. И отец, виновато глянув на жену, тут же строго глянул на дочь, и сказал первую фразу за все время. -Ну зачем ты так, Ольга? Все у нас с Галей хорошо. Она и готовит, и стирает, и убирает. А мятое- так я сам надел, она и не видела. Всё у меня есть. И одеть, и обуть... Ольга. Не Олька, не дочь, а Ольга. Грубо, агрессивно, брутально, что уж. Хмыкнув, Оля повернулась к мужу и спросила: -Ты отдохнул, Слава? Ну что, дальше поедем? А то время уже много, не успеем посветлу доехать. Спасибо тебе за прием, папа. За хлеб, за соль, за чеснок. Рада была увидеться. Слава понял Олю с полуслова. И девочки поняли. Старшая, Саша, с благодарностью глянула на маму, взяла за руку младшую, и пошла к машине. Словно ожил отец. Словно понял, что что- то сделал не так. Растерянно глядел он на довольную Галю, которая ехидно улыбалась, добившись своего. На дочь, которая уже подходила к машине. На внучек, таких уже больших, которых даже не обнял он, не прижал к себе. На зятя, которому даже руку не пожал. -Оль, а вы что, уезжаете уже? Так а погостить? На озеро съездить, шашлыки там, картошка на костре... С такой болью во взгляде смотрела Оля на отца, что не выдержал мужчина этот взгляд, отвернулся. Ни слова не сказала Оля, промолчал и отец. Громко хлопнули двери в машине, тихо заурчал мотор, плавно поехала машина по дороге. Никто не выглядывал в окна, не махал рукой отцу и деду, не сигналил на прощанье. -Олька, да как же это? Банька, шашлык, озеро. Да что же ты, дочь? Гостинцы! Гостинцы- то внучкам забыла, Олька! Я вот, купил тут внучкам... Машина уже скрылась за поворотом, когда Семён выскочил из дома, прижимая к себе нелепого розового зайца и кислотного цвета ёжика. - Как же это, Олька? Я вот... Внучкам купил... Галя потянула мужа за край футболки. - Ну что ты тут расшаркался перед ними? Озеро, шашлыки, банька, гостинцы! Твою жену оскорбили, а ты! Нет бы заступиться за меня! Тьфу! А я ведь говорила, я говорила, что плохая эта затея! Змея эта твоя Ольга! Спит и видит, как нас с тобой развести! Нужен ты ей, как собаке пятая лапа! Пошли домой, чего стоишь, как истукан? Хотел Семён сказать Галке, чтобы закрыла она свой рот, чтобы отстала от него, чтобы шла она куда подальше со своим этим чесноком, который специально напихала везде, где только можно, но не сказал. Чего уж теперь-то? Какой смысл в тех словах? Всё у него есть. И дом есть, и одеть, и обуть, и на стол поставить. Только уважения нет. Семьи нет. Нет любви и заботы. Детей старших нет. Внучек нет. И дочери нет. Младшенькой и любимой. Есть бывшая дочь от бывшей жены, и виноват в этом только он. Автор: Язва Алтайская. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Марии Константиновне недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на преклонный возраст, старушка бойко управлялась с небольшим хозяйством и выращивала овощи в огороде. Спокойная жизнь женщины закончилась семь лет назад, когда сын, Вова, привел в родительский дом свою жену, Лидию. Как известно, на одной кухне не может быть двух хозяек. Невестка же резко и нагло вторглась в привычный для Марии Константиновны жизненный уклад и стала устанавливать свои порядки. Первым делом Лида, действуя через мужа, заставила свекровь переехать в самую маленькую комнату, а просторную спальню превратила в детскую. Старики не жаловались, им много места и не требовалось. Вова по природе своей был неконфликтным и ведомым. Лида крутила им, как хотела. Мужчина по требованию жены взял в банке большой кредит — деньги срочно понадобились на машину: с деревни далеко возить ребенка в город на кружки. Внук, названный в честь деда, занимался плаванием, подавал большие надежды. Дедушка и бабушка мальчишку любили, ничего не жалели. С пенсии часто покупали ребенку приятные мелочи для его хобби: очки, яркие резиновые шапочки, пушистые полотенца. Свекра, Геннадия Григорьевича, Лида побаивалась. Мужчина был бывшим военным, имел громкий «командирский» голос и сложный характер. При нем невестка с Марией Константиновной не конфликтовала — в семье последнее слово всегда оставалось за Геннадием Григорьевичем. Ситуация изменилась после его смерти: Лидия в доме почувствовала себя хозяйкой и стала планомерно изводить свекровь. Мария Константиновна поняла: за право жить в собственном доме придется побороться. Цель Лидии — завладеть недвижимостью. Оно и понятно, своего-то угла у нее нет. Лида со своими родственниками давно разругалась, они о ней слышать даже не хотели. Даже на выписку из роддома не приехали. Свекровь однажды услышала, как невестка уговаривала ее сына оформить дом на себя: — Вова, ты думаешь дом на себя переоформлять? Мать твоя ведь не вечная, восьмой десяток разменяла. Помрет внезапно — проблем не оберемся с этими бумажками! — Лидочка, солнышко, как ты себе это представляешь? Я же не могу маму силой к нотариусу отвезти и потребовать, чтобы она на меня дом переписала! — Зачем силой, Вова? Аккуратно нужно действовать. Ты объясни Марии Константиновне, что это для ее же блага. Что она доброе дело сделает, если при жизни дом свой тебе подарит. Представь, вдруг после ее смерти всплывет завещание, в котором она недвижимость своей племяннице, Зойке, оставляет? Не зря же она возле матери твоей все время вьется? Зоя, племянница Геннадия Григорьевича, была для Марии Константиновны как дочь. Рано осиротевшая девочка всегда тянулась к родственникам. После выпуска из детского дома жила у них почти четыре года, пока не выучилась и не вышла замуж. Зоя и сейчас часто приезжала в деревню к тете, привозила подарки. Недавно помогла с ремонтом, подарила Марии Константиновне новую кровать с удобным матрасом. Лиду Зоя не любила. Женщина насквозь видела гнилое нутро невестки Марии Константиновны. Именно в ней Лида видела главную конкурентку, поэтому ее и требовалось устранить в первую очередь. А потом потихоньку можно отвадить и «местных» подружек старушки. Звонила Зоя Марии Константиновне на сотовый. Несмотря на преклонный возраст, женщина умела пользоваться кнопочным аппаратом, знала, как набрать номер и куда надо нажать, чтобы пошел вызов. Лида, когда прибиралась в комнате свекрови, потихоньку положила сотовый в карман. Когда Мария Константиновна хватилась телефона, Лида мастерски сыграла удивление и постаралась внушить свекрови, что та сотовый потеряла. — Лида, ты мою звонилку не видела? Вроде на тумбочку у кровати клала… — Вы про мобильник спрашиваете, что ли? Нет, Мария Константиновна, не видела. Вы, небось, в огороде его обронили, когда малину подрезали. — Да не могла я его потерять… Я же помню, как на тумбочку его клала… — Мария Константиновна, телефон-то маленький. Нагнулись, наверное, и не заметили, как он из кармана выпал. Подождите, сейчас Генка со школы вернется, я его заставлю в огороде, в траве поискать. Сотовый свекрови Лидия перевела в режим «Без звука» и спрятала у себя в комнате. Дождавшись звонка Зои, подняла трубку. — Алло, я слушаю. — Лид, ты, что ли? — Я. Чего хотела? — Марию Константиновну услышать хотела. Ты чего ее телефон хватаешь? — Она мне велела трубку поднять и сказать тебе, чтобы ты больше сюда не трезвонила! Надоела смертельно просто, прилипала! — Не ври, Лидка! Не могла так Мария Константиновна сказать! — Приезжай да лично у нее спроси. — Я приеду через три-четыре недели. И за козни свои, Лидка, ты в этот раз точно выхватишь! Лида бросила трубку и отключила телефон. У нее был максимум месяц, чтобы заставить свекровь подарить ей или Вове дом. Пора было переходить к решительным действиям. Лида, под предлогом заботы о здоровье свекрови, перестала выпускать ее на улицу. На прогулки стала ходить с Марией Константиновной — еще не хватало, чтобы она соседям на нее жаловалась. Если кто-то из друзей свекрови подходил к калитке, Лида вежливо выпроваживала гостей. Вова о намерениях жены знал. Нельзя сказать, что он их поддерживал, но и против тоже не был. Мария Константиновна скучала по живому общению. Она неоднократно просила сына купить ей самый дешевый телефон, чтобы хотя бы с Зоей созваниваться. Вова все время отмахивался: то забыл, то салон сотовой связи по дороге не попадался, то денег не хватило. Лида уже напрямую просила переписать дом хотя бы на Генку, любимого внука. Но старушка держалась стойко. Генка как-то притащил домой котенка. Мальчишка рос жалостливым и добрым. Мария Константиновна сидела на скамейке возле крыльца и видела, как внук занес малыша в сарай. Бабушка подозвала ребенка и строго спросила: — Гена, ты кого принес? — Бабуль, ты только маме не говори… Я котенка у школы нашел… — И что мы с ним делать будем? У матери твоей ведь аллергия на кошачью шерсть. — Пусть в сарайке пока поживет… А потом я ему дом найду. Ты же меня не выдашь? — Не выдам, мой золотой. Только ты с поиском дома для котенка не затягивай, хорошо? — Хорошо, бабуль. На следующий день Мария Константиновна обнаружила в своем огороде крошечного щенка. Детеныш тихо поскуливал под кустом смородины, с опаской глядя на женщину влажными круглыми глазенками. «Ну что с тобой делать… Пошли со мной. Назову тебя Дружком», — проговорила Мария Константиновна и аккуратно взяла щенка поперек теплого брюшка. Скандала с Лидой она не опасалась, на нападки невестки женщина давно перестала обращать внимание. Щенка Мария Константиновна поселила в своей комнате. Оборудовала ему лежанку, выделила две миски под воду и корм. Лида, услышав тихое повизгивание, моментально прибежала и закричала: — Немедленно уберите эту гадость из моего дома! Немедленно! — С каких пор мой дом стал твоим? И сама ты гадость, Лида. Теперь это мой друг, он будет жить со мной. — Не будет он здесь жить. Я сейчас же вышвырну эту псину за порог! Еще не хватало, чтобы он здесь гадил! Мария Константиновна медленно поднялась с кровати и подошла к невестке. Глядя Лиде прямо в глаза, женщина произнесла: — Только попробуй тронуть щенка. В ту же секунду вылетишь из этого дома. Ты меня поняла? Лида осеклась. Взглянув в глаза свекрови, невестка поняла: не шутит. Генка, когда началась возня со щенком, быстренько сбегал в сарай за котенком и пронес его под футболкой в комнату к бабушке. Когда он аккуратно опустил малыша на кровать, Мария Константиновна всплеснула руками: — Генка, паршивец ты эдакий! Ты зачем его сюда принес? — Бабуль, ну чего он там один, еще и ночью? Мама теперь к тебе в комнату никогда не зайдет, она ж животных ненавидит. А Барсик с Дружком вместе спать будут. И играть. И тебе, бабуль, теперь скучно не будет! — Да уж… С собакой и котом в одной комнате точно не заскучаешь… Генка, как и обещал, искал дом для Барсика. Пока желающих взять котенка не было, но мальчишка не отчаивался. Лида в тот же вечер нажаловалась мужу. Тот вошел к матери в комнату и попытался убедить ее избавиться от щенка. Мария Константиновна даже слушать не стала, выставила сына в коридор и закрыла за ним дверь на ключ. Гром грянул через два дня. Вечером, перед ужином, Мария Константиновна вышла подышать воздухом на крыльцо и забыла плотно закрыть дверь. Любопытный котенок выбрался в коридор. Лида, накрывая на стол в кухне, громко чихнула. В носу засвербило, из глаз полились слезы. — Вова, в доме кошка! Немедленно найди ее и выброси, — не переставая чихать, проговорила женщина. Котенок был обнаружен под калошницей. Вова уже нес его к выходу, как с улицы зашла Мария Константиновна. Быстро оценив ситуацию, мать выхватила животное из рук сына и прижала к себе. — Не смей уносить Барсика! — Мам, какого Барсика? Ты и кота притащила что ли? Мало тебе собаки в доме? — Мой дом, что хочу — то и ворочу! Если надо будет, крокодила у себя поселю, и вас не спрошу! Чихающая Лида вышла в сени. Услышав последнюю фразу, она картинно упала в обморок. — Тьфу, актриса погорелого театра, — пробормотала Мария Константиновна. Не выпуская котенка из рук, женщина прошла в свою комнату. Лида полночи рыдала. Она кричала, что свекровь намеренно сводит ее в могилу. Что Мария Константиновна, прекрасно зная об аллергии, нарочно принесла домой этого блохастого кота, чтобы спровоцировать у нее анафилактический шок. Лида поставила мужу условие: если за три дня он не решит вопрос с домом и матерью, она подаст на развод, а после расторжения брака лишит его родительских прав на Генку. Вова, как всегда, подчинился жене. Он рассказал, что родной брат его коллеги работает в психиатрической клинике. Дмитрий мог сделать любую справку за деньги. Правда, заплатить придется много. Лида была готова залезть в долги, лишь бы избавиться от ненавистной свекрови. Животных она собралась ликвидировать завтра же. Барсика и Дружка спасло чудо. Когда Мария Константиновна ушла на почту, Лидия взяла крысиный яд, вошла в комнату свекрови и стала высыпать в миску с молоком порошок. Именно за этим занятием и застала ее Мария Константиновна, вернувшаяся за очками. Женщина с несвойственной ей силой оттолкнула невестку: — Ты что делаешь ? Отраву подмешиваешь? — Отраву! Как ты мне надоела, старая ведьма! Почему ты вслед за муженьком на тот свет не убралась?! — Не дождешься, я еще поживу! — Недолго тебе тут жить осталось! Вовка признает тебя недееспособной и отправишься ты в психушку! А я наконец-то поживу по-человечески! — Без суда не признает, рано радуешься, Лида. — Чтобы определить тебя в психушку, суд не нужен. На днях уже справка готова будет. А пока наслаждайся последними деньками. И с живностью попрощаться не забудь! Мария Константиновна дождалась сына с работы. Ей нужно было с ним поговорить. Женщина надеялась, что Лида со зла соврала про психиатрическую больницу, но Вова отнекиваться не стал. — Прости, мама. Лида права, ты нам жить мешаешь. — Сынок…Как ты можешь… Я же ведь мать твоя… — Мама, давай решим все без скандала. Ты дом на меня переоформишь и переедешь в пансионат. Знаешь, как там хорошо? Много других старичков, кормят отлично, досуг интересный. Обойдемся без справок, а? — Как ты, сынок, красиво жизнь в доме престарелых описал… Мария Константиновна разрыдалась. Вова, увидев слезы матери, поморщился и ушел в спальню. Гена бросился к бабушке на шею: — Бабуль, я тебя не пущу никуда! С тобой поеду! — Золотце, беги к бабе Варе. Попроси ее, пусть Зое срочно позвонит и скажет, что меня в дом престарелых забирают. Смотри, чтобы мать с отцом тебя не видели. Зоя, после звонка Варвары Никитичны, моментально выехала в деревню. С собой девушка взяла мужа и двух его братьев. Лиду и ее мужа-подкаблучника в тот же день выкинули из дома. Невестка грозилась, что никогда не позволит свекрови видеться с внуком, но Зоя успокоила Марию Константиновну: можно подать в суд на определение порядка общения с ребенком. Гене уже двенадцать лет, его мнение обязательно будет учитываться. Дружок и Барсик остались жить со старушкой. Решили, что дом Мария Константиновна перепишет на Зою, а та потом — на Генку, как только ему исполнится восемнадцать. Автор: Писатель | Медь Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Люба отняла дату рождения от текущего года, привычно шевеля губами и проговаривая про себя цифры – с устным счетом у нее всегда были нелады. И словно зарубку на косяке поставила: двенадцать лет. В бывшей детской на косяке и правда были зарубки, а рядом полустертые цифры карандашом. Среди них Люба без труда нашла двенадцать – почти на уровне ее глаз, сын быстро вымахал, весь в отца. Интересно, а этот такой же? Воспоминание о сыне привычно оцарапало душу, и Люба поморщилась. Последняя цифра на косяке была шестнадцать, после этого Борис отказался участвовать в «этом глупом обряде доисторических предков». Сколько уж они с ним сражались, все без толку – как взбеленился тогда, в шестнадцать, так никак не успокоится. Первое время участковый еще звонил Любе (в десятом классе они встречались с ним два месяца, и с тех пор он считал своим долгом «присматривать» за ней), но теперь перестал, Борька же совершеннолетний уже, сам пусть разбирается. Дома сын появлялся редко, ни с кем не разговаривал – опустошал холодильник и заваливался спать. Полосатая кошка Маруся потерлась о ее ноги и требовательно заурчала. Люба помотала головой, прогоняя густые мысли, и пошла наливать ей молоко. После чего набрала номер участкового. - Витя, привет. Дело есть – можешь адрес по имени пробить? Дата рождения есть. Да, так, надо мне. Лишних вопросов Витя никогда не задавал, хороший он человек все-таки. Жаль, что бабник. Люба потому замуж не за него пошла, Филипп-то всегда такой серьезный был, обстоятельный, ни разу не был уличен ни в чем подобном. До сегодняшнего дня, конечно. - Будет сделано, лялька, не переживай. Твои-то там как? - Нормально. - Эх, лялька, жаль, я на тебе тогда не женился! Через два дня у Любы был адрес. Мужу она ни слова не сказала – все также с улыбкой встречала, все также наливала борщ, только плюнув в него предварительно. Нагулять ребенка на стороне – это не с продавщицей мороженого на десять минут в подсобке закрыться (одна из последних сплетен про Витю, его жена сама рассказывала, размазывая тушь по нарумяненным щекам). Люба решила, что сначала поговорит с женщиной этой, чтобы не было у Филиппа маневра для отступления, поэтому поехала одна, втайне от него. Дом был косой, серый, с облупившейся краской на наличниках. Рукастый же вроде у нее мужик, что, не может своей любовнице дом в порядок привести? - Хозяйка! – громко закричала она, колотя в хлипкую деревянную калитку. Казалось, что в доме никого нет, настолько серым и безжизненным он был. Потом скрипнула дверь, и на крыльцо выбежал мальчонка. Худенький, с обросшими светлыми волосами, разве что глазища оленьи выдавали гены Филиппа. - Здрасте, – хмуро поздоровался он. – Вы к бабушке? Ее нет, она в больнице. На мальчике были огромные, не по росту, штаны, футболка с Микки-Маусом. - А мать твоя где? Даже издалека Люба увидела, как тот побледнел. - Нету у меня матери, – сказал он грубо. – Вы что, из опеки? Бабушку скоро выпишут, вы не думайте, я хорошо справляюсь. Могу показать – у меня и лапша есть, и чай... Он явно занервничал, а у Любы внутри все сжалось, заныло в груди. - Так ты здесь, что, один? – строго спросила она. - Нет, я... Малец попытался что-то придумать, но не смог. Вот Борька у нее отменный выдумщик, уже бы целую историю сочинил. - А отец что? – спросила Люба. Она ожидала, что мальчик снова скажет, что нет у него отца, но тот внезапно произнес: - Он не может часто приезжать, в другой деревне живет. Не надо меня к нему, пожалуйста, там про меня ничего не знают, они расстроятся... Только тут она призналась себе в том, что до последнего ожидала, что все это окажется ошибкой. Что выяснится, будто это просто однофамилец или дальний родственник. Или, может, шутка чья-то, розыгрыш, может, это Боря такую гадость придумал. Но Люба узнала эту футболку, она сама покупала ее Борьке несколько лет назад, а тот отказался носить, сказал, что она детская. Хотела потом соседской девочке отдать и не нашла, подумала, что выбросили случайно. Не выбросили. - Значит, так, – сказала Люба. – Собирайся, со мной поедешь. По дороге она все выспросила – и про мать, которая четыре года назад умерла от рака, и про бабушку, у которой перелом шейки бедра, и поэтому она лежит в больнице, и про отца, который приезжает раз в два-три месяца, не чаще. В груди ныло все сильнее, мальчик одновременно раздражал и вызывал невыносимую жалость. Только когда они вошли в дом, Люба призналась, куда его привезла. - Тут твой отец живет, – сказала она. – Он на работе сейчас, сам попросил, чтобы я за тобой съездила. Она не знала, почему так сказала, да и весь их разговор никак не вязался с ее заявлением. Но Арсений (так его звали) сразу ей поверил – его глаза засияли, на лице, наконец-то, появилось подобие улыбки. - Правда? – обрадовался он. – Честно-честно? А вы не сердитесь, что я... Люба смахнула несуществующую соринку с его плеча и сказала: - Пошли, покажу тебе комнату. Хорошо, что Борька дома не появлялся, в его комнату она Арсения и отвела, потому что в зал она мужа собиралась переселить. Мужа пошла встречать на улицу, где тихо и кратко обрисовала ситуацию. Назвала его трусом и обманщиком, главной ошибкой всей ее жизни. Он плакал, говорил, что бес попутал, и было это всего один раз, на дне молодежи, когда она не смогла с ним поехать, потому что Борька тогда ногу сломал. Люба сказала, что ей все равно, кто и что там путал – пусть он теперь спит в зале и занимается воспитанием сына. Первое время дома царили напряженная тишина и неловкость. Филипп жаловался, что от дивана у него болит спина. Люба говорила, что, если ему не нравится, может забирать своего отпрыска и убираться на все четыре стороны. Мальчик ходил бледным привидением, боялся сказать лишнее слово или чего-то попросить. Любу это жутко раздражало, приходилось вытаскивать из него все клещами. Она слышала, как ночью он плачет, что злило ее еще больше – мог бы хоть немного быть благодарным, ноет, словно его здесь обижают. А потом объявился Борька. Приехал вечером, как обычно, пьяный, завалился на кухню и принялся наворачивать борщ. - Это кто? – спросил он, указывая пальцем на Арсения. - Брат твой, – хмуро ответила Люба. На самом деле ей хотелось подойти и крепко обнять сына, провести рукой по его стриженому затылку. Но приходилось делать вид, что она сердится и совсем не скучала. Боря хохотнул. - Когда успели-то! Или он как в сказочке, растет не по дням, а по часам... - Отец твой нагулял на стороне, – безжалостно заявила Люба, не обращая внимания, как скукожился от ее слов мальчик. - Что, серьезно? Боря, казалось, мигом протрезвел. - Серьезно. Мать умерла, бабушка в больнице. Пока с нами будет жить. Сын долго молчал, сверля ее взглядом, потом протянул: - Ну, отец, конечно, учудил... Узнав, что Арсений живет в его комнате, Борис взъелся: - В смысле? Это моя комната! Пусть в зале живет! - В зале теперь спит отец, – как можно больше безразличным голосом произнесла Люба. И тут Арсений расплакался. Горько и по-детски, Люба и не помнила, когда Борька в последний раз так плакал. Она думала, что сын сейчас скажет что-то едкое, высмеет мальчика, но тот сказал: - Да ладно тебе ныть... Пошли, раскладушку достанем, она на чердаке вроде лежит. Арсений мигом вытер лицо рукавом, и, хотя еще всхлипывал, побрел за Борисом. А Люба тем временем принялась наводить тесто на блинчики – Борька их очень любил... С того дня сын стал чаще домой приезжать. Люба слышала, как он долго говорил с отцом на улице, но о чем они говорили, не знала. Понятно, что про Арсения, и было ей очень любопытно – что сказал сыну Филипп, что на это ответил Борька. Но спрашивать не стала. От сына можно было ожидать, что он будет шпынять мальчика, но, видимо, Люба плохо знала его. Тот брал Арсения на рыбалку, учил его ездить на мопеде, отдал ему свой старый телефон с наушниками и велел послушать какие-то две суперские группы. Хорошо, что в наушниках, Люба как-то услышала кусок одной песни, чуть кровь из ушей не пошла. Филипп с сыном почти не общался – спрашивал, как дела, и уходил смотреть телевизор. Он всегда был не особо разговорчив, ее Филипп, а теперь так и вообще молчал. Один раз попытался ночью пробраться в спальню, но Люба пол маслом смазывала каждый вечер, и Филипп поскользнулся и упал, громко выругавшись. На другой день демонстративно хромал, а она делала вид, будто ничего не замечает. Мальчишки же быстро спелись несмотря на разницу в возрасте, и скоро уже оба целыми днями где-то пропадали. Люба сначала переживала, а потом решила, что оно и к лучшему, ей меньше забот. В августе позвонили из больницы и сказали, что бабушка мальчика умерла. Тут уж не получилось избежать разговора с Филиппом, пришлось обсуждать, что дальше делать. - Пусть живет у нас, – холодно сказала Люба. Филипп посмотрел ей в глаза и спросил: - А как же мы? Ты меня когда-нибудь простишь? Люба пожала плечами. - Хочешь, в детский дом можно его отдать, - предложил муж. - У тебя совесть вообще есть? Как клепать детей, тут он горазд, а как воспитывать, в кусты? - Да я же не отказываюсь, я просто... - У тебя все просто! Вечно ты на работе своей, а что один сын, словно трава рос, что другой. А потом удивляемся, откуда приводы эти... Заниматься нужно ребенком, воспитывать его! И если Борька и моя зона ответственности, то тут уж извини, твой сын, что хочешь, то и делай. На этом разговор закончился. А потом к ней подошел Борька, и сначала Люба не поняла, чего он хочет. Раньше он так деньги клянчил – встанет, бровки домиком, голос невинный такой, и начинает издалека: дескать, вот у друга он видел, и у всех уже есть... Но деньги он давно у нее не спрашивал, а Люба старалась не интересоваться, откуда у него деньги, так крепче спалось. А что ещё ему сейчас нужно, Люба понять не могла. - Долго у вас с отцом эта катавасия будет длиться? - спросил он. - Не поняла - это он тебя подослал? - А если бы и он! Но вообще, я сам. Вы мальчонку сами сюда притащили, а теперь, что, виноватым его хотите сделать? Арсений измаялся весь, думает, что это он во всем виноват. Любе хотелось сказать: а разве нет? Но она промолчала. - Не лезь не в свое дело, – велела Люба. – Без тебя разберемся. - Ага, с тобой разберёшься. Упрямая как... Он махнул рукой и ушел. А Люба опустилась на стул и заплакала. Филипп так и не взялся за воспитание сына, и все выглядело так, словно этот мальчик – просто приятель Борьки, который на лето приехал к ним погостить. Иногда Арсений подходил к ней, предлагал помочь чем-нибудь, но Люба отмахивалась от него, как от надоедливой мухи. Ей не было его жалко – чем дольше он у них жил, тем больше не раздражал, хотя она и не могла не отметить того, что Боря стал чаще дома бывать, и в основном трезвым. Люба занималась начинкой для пирогов, когда услышала, как Борька на кого-то ругается. Слов было не разобрать, но интонация такая, что сразу было понятно: дело плохо. Наспех вытерев руки о полотенце и споткнувшись о кошку Марусю, она выбежала на улицу. Перед сыном стоял Арсений – уже не такой худенький, но все еще невысокий, с длинной цыплячьей шеей и светлым облаком волос. Борька кричал, а Арсений смотрел прямо и даже с вызовом. - Что у вас тут происходит? – спросила она, оттесняя сына от мальчика. - Да он сбрендил совсем! – не унимался Борька. – Связался с венгеровскими, обещал с ними вечером куда-то поехать. Да они по-любому в форточку его заставят лезть! - А что – тебе можно, а мне нельзя? – звонким голосом спросил Арсений. – Сам же рассказывал... Кулаки у Бориса сжались, а на шее вздулась пульсирующая венка. - Я тебе для чего это рассказывал? Чтобы ты понял, что это ошибка моя была! Не нужно тебе такого, понимаешь? - Мальчики, а ну, прекратите, – велела Люба. – Никто никуда не поедет! Арсений, марш в дом! Тот не пошевелился. - Тебя что, за ухо отвести? – пригрозила Люба. И тут Арсений разрыдался. Он по-детски тер глаза руками и всхлипывал, пытаясь что-то сказать. - Да прекрати ты реветь, – поморщилась она. – Говори нормально. - Они сказали, что Борьке плохо будет, если я им не помогу, – наконец, признался мальчик. Борька так подскочил, что Любе показалось, что он вот прямо сейчас сядет на свой мотоцикл и помчится разбираться с неизвестными ей венгеровскими. - Так, – велела она. – Оба в дом. Немедленно! Пришлось звонить Вите и объяснять ему про Арсения и про венгеровских. Тот протянул: - Ну, лялька, ты даешь! Пащенка в дом пустила! Ну, надо же! Вместе с тем, обещал разобраться, а пока наказал никому никуда не ходить. И вроде Арсений и Борис согласились, но вечером зачем-то рассказали всё отцу. - Кому она звонила? – грозно спросил он. – Недотепе этому, что ли? Теперь мне понятно, все понятно... Да что он может, кроме, как баб по подсобкам таскать? Сам я со всеми разберусь, ясно вам? Сам! Люба не успела ничего сделать – Филипп хлопнул дверью и был таков. - Куда он? – дрожащим голосом спросила она у сына. – Ты знаешь, куда он пошел? Боря кивнул. За окном уже загудела машина Филиппа, и Люба бросилась к окну, как раненая птица, принялась колотить по стеклу, словно Филипп мог ее услышать. - Я за ним поеду, – решил Боря. – Он же не знает, во что ввязывается. Когда сын уехал, Люба снова набрала Вите и срывающимся голосом попросила помочь. Витя пообещал и тут же отсоединился. Только тут Люба наткнулась взглядом на Арсения. Он стоял бледный и испуганный, с мокрыми глазами. - Это ты во всем виноват! – закричала Люба – Одни беды от тебя! Да за что мне такое наказание... Плечи у мальчика опустились, лицо сморщилось. Ну что он вечно плачет как девчонка! Люба отвернулась и встала к окну, и стояла там до поздней ночи, пока не раздался звонок и Витя извиняющимся тоном не сказал, что Филипп в больнице с ножевым под ребра и, кажется, еще и нога в двух местах сломана... *** Из больницы Филипп вернулся на костылях, Борька помогал ему идти. К тому времени сын совсем перестал пить, в основном ночевал дома, днем на работе пропадал. В один из дней привел девушку по имени Даша, сказал, что просто знакомая, но Люба сразу поняла, что на смотрины. Девушка ей понравилась – бойкая, за словом в карман не лезет, но приличная, рассказала, что на заочном учится и что мечтает частный детский сад организовать. Филипп тогда еще в больнице лежал, и Люба поняла, что как бы то ни было, а в первую очередь ему захотелось позвонить. - Ты представляешь, мальчик наш невесту завел! – с трудом сдерживая волнение, сообщила она. – Хорошенькая такая, как картинка! Филипп, явно обрадованный тем, что Люба с ним заговорила, даже рассмеялся в трубку, и тут же закашлялся: в его состоянии особо не посмеешься. - Ну, какая она, рассказывай, – потребовал он. И Люба рассказала. А потом еще позвонила, чтобы обсудить, в какую лучше школу отдать Арсения – в ту, что поближе, но только вот контингент там так себе, или попробовать пробиться в дальнюю. Там, говорят, поборы большие, но, если бы они туда отдали Борьку, кто знает, может бы он и не свернул бы на кривую дорожку. Когда Филипп еле-еле выбрался из машины, придерживаясь за сына, сердце у Любы сжалось. Они вошли в дом, словно странное треногое существо, и Борька велел брату: - Дорогу нам до зала расчисть! Люба и сама не поняла, как эти слова слетели с ее губ: - Не надо зал, давайте в спальню, там кровать удобнее. Они с Филиппом встретились взглядом, все на несколько секунд замерли. Глаза у мужа повлажнели, у Любы и самой запершило в горле. - Чего встали, – грубовато прикрикнула она. – Я же сказала, в спальню. Арсений распахнул дверь, схватил кошку, которая крутилась под ногами, и пропустил вперед отца и брата. Люба так и стояла в дверях кухни, хотя хотелось броситься следом, поправлять Филиппу подушки и бережно укладывать его загипсованную ногу на кровати. Вдруг она почувствовала, как чьи-то руки обвили ее талию, а к боку прижалось что-то теплое. Повернулась посмотреть: Арсений. Обнял ее, голову опустил и сопит. В сердце у Любы словно жилка какая-то новая дрогнула. Она осторожно положила ладонь на его макушку и легонько потрепала. - Ну что, отец домой вернулся, – сказала она ласково. – Теперь все будет хорошо... Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Сама же жаловалась вчера по телефону тёте Люде, что мужчины не обращают на неё внимание! -Смотрят словно сквозь стекло, – злилась мама. – Будто меня совсем не существует! Юле было пятнадцать, но и она знала, что мужчины любят глазами. Она мазала прыщи специальными кремами, копила карманные деньги на специальные шампуни от перхоти, от которой никак не могла избавиться, по вечерам делала упражнения по Джанет Джексон, чтобы летом можно было носить открытые топы, демонстрируя идеальный пресс. Мама не делала ничего, чтобы казаться красивее, а потом жаловалась. -Где я деньги на парикмахерскую найду? – взвилась мама. – У кого выпускной в этом году – у меня или у тебя? А в том году у Игоря с Семёном, я что, рисую эти деньги? Папаша ваш что-то не торопится помогать! Вот тогда Юля и сказала, что Вика красит волосы сама и не ходит в парикмахерские. Зря она это сделала, мама терпеть не могла, когда упоминали папину новую жену, хотя ничего плохого маме она не сделала: Юля хорошо помнила, что папа познакомился с Викой через год после того, как они с мамой развелись. Юля часто ссорилась с мамой из-за Вики: если братья без особой радости навещали новую семью отца, то Юля бывала там часто и с удовольствием водилась с маленькой Дашей. -Я сказала – вали! – не успокаивалась мама. Лицо её было красным, губы дрожали. -Пусть она тебе деньги на билет даёт, – с нескрываемым злорадством добавила мама. В груди у Юли ухнуло. -Ну мам… Это было нечестно: Юля целый месяц делала всю работу по дому, не получала карманных денег и ничего не просила у мамы. Взамен та обещала купить билет на концерт, куда шла половина класса, в том числе и Игорь. Игорь нравился Юле с шестого класса, но он Юлю совсем не замечал. В этом году ей удалось прибиться к компании, где он тусовался, и иногда получилось перекинуться парой слов. Каждый раз, когда Игорь с ней заговаривал, у Юли все слова исчезали из головы, словно она на время становилась глухонемой. Но когда Игорь спросил, пойдёт ли она тусить к нему после концерта, Юля неизвестно где набралась храбрости и ответила: -Само собой! Проблема была в том, что билета на концерт у неё до сих пор не было: таких денег Юле никогда не давали, да и не было их. И зря мама на папу ругалась – они с Викой не лучше жили, тоже каждый рубль считали. Юля просила у папы денег, но он извинился и сказал, что нету пока. -Сама понимаешь, выпускной на носу. Мы с мамой договорились, что я в школу сдаю, а она за наряд отвечает. До выпускного было ещё три месяца, да и какой выпускной – Юля всё равно в десятый класс собиралась идти. А концерт через неделю будет, и мама обещала дать денег с зарплаты, а теперь вот как… -Ты же обещала, – жалобно проговорила Юля. -Ты тоже обещала нормально себя вести. -Да я же как лучше хотела! -Ага, конечно… В любом случае в этом месяце я без премии, так что на билет у меня не будет. У мачехи своей прости! -Чего ты окрысилась на Вику? Что она тебе сделала? Она же не виновата, что вы с папой развелись! Надо было следить за собой, вот и всё! Пощёчина была внезапной, так что Юля даже вскрикнула. Мама ударила её и выскочила из комнаты – наверняка пошла рыдать. Юля схватила рюкзак, накинула куртку и выбежала на улицу. Мартовское солнце слепило глаза. Юля посмотрела на небо, словно в его бездонной голубизне можно было найти ответы на все её вопросы. На карнизе висела огромная сосулька, похожая на меч из фильма «Властелин колец», Юля смотрела его с папой и Викой. Вот бы у неё было кольцо всевластия – Юля бы надела его и прошла мимо охранников на концерте! И не нужно тогда никакой билет. До остановки шла сгорбившись, разбивая ботинками хрупкий лёд. Чуть не столкнулась с высоким мужчиной в сером балахоне, и снова подумала про фильм – ну, вылитый Гэндальф! Троллейбус чуть не ушёл из-под носа, пришлось бежать – Юля поскользнулась и чуть не упала. Но не упала и посчитала, что это хороший знак. Папы дома не было. Зато Вика и Даша были. Мачеха обрадовалась Юле, принялась поить её чаем с самодельными вафлями. Даша притащила раскраску и принялась рассказывать, кого и в какой цвет она покрасит. -С мамой поругалась? – догадалась Вика. -Ага. -Ну, я со своей тоже часто ругалась. -Сложно представить тебя ребёнком, – призналась Юля. -Хочешь, покажу? У меня и альбом есть! Они пошли в комнату, Вика достала огромный альбом. Они смотрели его вместе и смеялись: Вика в детстве была очень забавная, и одевались все так смешно, Юля обожала рассматривать такие фотографии. Потом пошли студенческие годы, где Вика с голым животом и в низких джинсах позировала с подружками у фонтанов, статуй и прочей ерунды. Сейчас уже никто так не фотографировался. Вика перелистнула альбом, и Юля увидела папу. Он обнимал одной рукой Вику, вторая рука висела на лангете. Юля помнила, как папа сломал руку в командировке, ей тогда было семь лет. И тут в груди у Юли стало тесно. Папа сломал руку, когда ещё жил с мамой. Но здесь, на фотографии, он обнимал Вику. -Это когда было? – спросила Юля чужим голосом. -Да это мы ездили в Шерегеш на лыжах кататься. Он всё меня впечатлить пытался и сломал руку, – хихикнула Вика. -А разве вы тогда уже были знакомы? Смех застрял у Вики в горле. -Ну… Юль, ты же уже большая девочка. Да, мы были знакомы. Родители решили, что будет лучше, если вы не будете знать… Мама твоя не хотела, думала, что у Саши всё это несерьёзно… Короче, ты же понимаешь, что так бывает, да? Юля кивнула на автомате. Конечно, она помнила развод родителей и как мама плакала по ночам. Юля никак не могла понять: если маме так грустно, почему бы им с папой не помириться? Юля была уверена, что мама была инициатором развода. -А как мама узнала? – спросила Юля. – Ну, в смысле про вас? -Саша сам рассказал, – пожала плечами Вика. – Не думай, он ей не врал особо. Собрал вещи и сказал всё как есть. Что уходит ко мне. Во рту стало горько. Юлю затошнило, и она испугалась, что её вырвет прямо сейчас. -Я, наверное, пойду. -Ты что, расстроилась? -Не, мне просто с подружкой надо встретиться. Мы договорились. Юля шла по улице и щурилась от яркого солнца. Щёки были мокрые, из носа текло. Она не знала, куда ей идти. Шаталась вдоль главной улицы, глазела на витрины. Сворачивала в тихие дворики, где пинала рыхлый мартовский снег, распугивая воробьёв. Снова заметила сосульку – ещё один страшный меч. Такой же торчал в её сердце. Всё произошло внезапно. Тот самый высокий мужчина в сером балахоне вышел из подъезда и закурил. Сосулька висела прямо над ним. Юля словно в замедленной съёмке увидела, как кусок льда срывается с крыши и летит на голову мужчине. Она бросилась вперёд, выставив руки, толкнула его изо всех сил. Сосулька упала между ними, врезавшись в асфальт и разлетевшись на россыпь сияющих осколков. Мужчина смотрел на Юлю испуганным взглядом. -Ты меня спасла, – хрипло сказал он. Юля кивнула. -Спасибо. У тебя такая реакция. Ты спортсменка? -Не-а. Он достал из кармана кошелёк, достал пятитысячную купюру, протянул Юле. -Не надо, – смутилась она. -Если бы не ты, она бы мне уже не понадобилась, – покачал он головой. Юля сунула купюру в карман куртки. -Спасибо. Больше было не о чем говорить. Мужчина кивнул ей и пошёл по дороге. Юля сфотографировала на телефон осколки льда и выложила в сториз: «Спасла чувака от гибели. Походу это был Гэндальф». Когда она вернулась домой, мама уже ждала её. -Прости, – сказала мама. – Я не хотела тебя ударить. Юля обняла её, всхлипнула. Потом достала из кармана деньги. -Это тебе на парикмахерскую. Да, можно было купить билет и пойти после концерта тусить с Игорем. Но Юля обойдётся. -Откуда? Мама боялась, что деньги от Вики. И Юля поспешила рассказать. -Лучше купи билет, – сказала мама. – У меня, правда, нету сейчас денег. -Да ну этот концерт. Сходи в парикмахерскую. Я так хочу. Мама заплакала. Юля обняла её. -Ну, не плач. Ты у меня самая красивая! Телефон прислал уведомление. Юля достала его и замерла: писал Игорь. «Ахах! Серьёзно? Расскажи». Мама пошла умываться в ванную. А Юля набрала Игорю ответ: когда она не видела его глаз, слова получалось подбирать куда лучше. Он тут же прочитал и ответил: «Не хочешь сходить погулять? Погода такая классная»… Автор: Здравствуй, грусть!

- Как же! Любит! Маринку тоже любил?! И где теперь та Маринка?! У тетки в деревне ребеночка нянчит! А папашка его непутевый уже новую жену на час себе присматривает! Светлана злилась, но уже понимала – дочь ее не услышит. Бесполезно! Влюбилась ее Наташка… Так же, как когда-то и сама Света. Без оглядки, без памяти, без понимания последствий. Так же закружило тогда голову Светлане, и стало неважно, что скажут родители или друзья, будет или нет будущее у этих отношений, и чем все может закончиться… Знала Света, что ждет впереди ее дочь – ночи бессонные, мечты и радость, а потом слезы горькие и разочарование. И хорошо еще, если справится Наталья! Ведь душа у нее куда нежнее и чище, чем у Светы. Нет в этой девочке темноты. Не знает она, что такое предательство и боль. Светится, словно звездочка ясная, даря тем, кто рядом с нею только радость… - Наташа, доченька, постой… Не нужно тебе это! – Света, не зная, как остановить дочь, дернула ключи из замка. – Не пущу! - Мама! – голосок Наташи сорвался, а глаза наполнились слезами. Несправедливо! Немыслимо! Мама никогда так с ней не поступала! Так, почему сейчас так ведет себя?! Неужели счастья ей не хочет?! - Пусти… - Наташа шагнула к матери, ловя ее взгляд. – Я все равно уйду! Мам, неужели ты не понимаешь?! Я люблю его… Наташа ухватила руку матери, поцеловала сжатые в кулак пальцы с побелевшими от усилия костяшками, и на ладонь девушке упали ключи. - Спасибо… Хлопнула дверь, и Светлана взвыла, волчицей вторя своей боли, которая рвала грудь, не давая дышать. Неужели повторится ее история?! Неужели ошибется дочь так же, как ошиблась когда-то она сама?! С Петром Светлана познакомилась на танцах. Затащили ее туда подружки, которым надоело любоваться на примерную Светку – мамину дочку. - Неужели тебе воли не хочется?! Что ты все время дома сидишь?! Из школы – домой, из дома – в школу. Жизнь мимо идет, Светка! Неужели ты не понимаешь?! Ничего Света тогда не понимала. Знала только, что дома ее помощь нужна. Мама болела, а отец мотался по командировкам, пытаясь заработать хоть что-то, чтобы прокормить семью. На Свете была младшая сестренка и почти все домашние дела. Какие уж тут гулянки?! Некогда! Да и незачем! Света мечтала о большой и чистой любви. О такой, как в книгах пишут. Чтобы душа вон и жить до старости в заботе и нежности. Как бабушка с дедом жили и родители… На мать и отца Светлана любовалась. Сколько внимания и ласки было в каждом взгляде, в каждом жесте! А ведь женаты давно и, казалось бы, все остыть должно и успокоиться. Ан, нет! - Мамочка, почему ты так папу любишь? – ластилась Света к матери. - А как его не любить, дочка? Он для меня готов луну с неба достать и мир перевернуть. Стоит только попросить его об этом. Всегда таким был. О себе не подумает, а обо мне – всегда. Мы же с детства с ним знакомы. Я его, как облупленного, знаю. Бывало, прибежит в школу, швырнет портфелик на парту, а там две пышки – маманя его расстаралась поутру. Одну мне вручит, а другую пополам ломает. - Зачем? - А я всегда обжорой была! – смеется мама Светланы. – Любила поесть. Хорошо еще, что не в коня корм, как матушка моя говаривала. Иначе, давно бы уже в двери не прошла! Хотя, знаю, что даже такой любил бы меня… - Почему? - Потому, что ему, как и мне, по боку внешность. Главное, что свой человек! - Это как? - Просто, доченька. Вот, если чувствуешь ты, что готова рядом с ним просыпаться по утрам, видеть весь день рядом с собой, не думая о том, как он ходит, ест, дышит, если готова детей ему рожать – это и есть любовь! Значит, нашла ты своего человека. Но это только полдела. - Почему? - Потому, что он тебя тоже найти должен… Не всем так везет, как нам с отцом, Светланка. Чаще бывает, что один любит, а другой терпит. А то и вовсе без любви живут. - Разве такое возможно?! - Да, доченька. Бывает и такое… Почему мама так говорила, Светлана тогда не поняла. И лишь много лет спустя узнала, что бабушку ее выдали замуж почти насильно. Отец приказал. И она прожила с мужем всю жизнь бок о бок так ни разу и не услышав до самого последнего дня, что ее любят. И сама любви не знала. Жила, как дышала. Растила детей, держала дом, и ждала… А чего – и сама не знала. - Любви ждала она, Светочка. Но так и не дождалась. И хотя говорила в последние дни свои, что рада будто бы, что жизнь ее вот так сложилась, без особых потрясений и грусти, но я знаю – совсем не так это. Потому, что в ночь перед уходом, шепнула она мне, что хоть и не жалуется на жизнь свою, но не желает такой судьбы ни одной из своих внучек. Приказано было искать своего человека и не поддаваться на уговоры. Лучше уж одной век мыкать, чем вот так, как она… И до того мне ее жалко стало, что я решила – искать буду, пока не найду! - А чего искать-то было, мам? Папа же все время рядом был! - Эх, дочка! Если бы мы научились у себя под носом видеть то, что счастье нам принести может! Нам же все время кажется, что где-то там, далеко, слаще все да лучше. Где-то люди добрее, а трава зеленее. Природа человеческая так устроена, что ли? - А как же вы тогда с отцом поженились? - А вот так! Он на мои метания смотрел спокойно. Просто рядом был, пока я женихов перебирала. Еще и посмеивался! А потом пришел к моему отцу и сказал, что дом, в котором мы жить будем, готов, сватов ждать на Красную горку, а если я за него замуж не пойду, то быть ему бобылем до конца дней своих, потому, как никого другого он рядом с собой не видит, ведь только меня одну любит и любить всегда будет. Батя, зная мой характер, отправил жениха ко мне, а я не смогла ему отказать. - Почему? Поняла, что любишь? - Нет! – снова рассмеялась мать Светы. – Пышки вспомнила! И поняла, что никто больше со мной вот так делиться лучшим не будет. А это ли не любовь, когда о половине своей больше думаешь, чем о себе?! - А ты? Ты сама, когда его полюбила? - Не знаю. Не было такого момента, чтобы я поняла – люблю. Все как-то само-собой сложилось. Света, видя, какими глазами смотрит на нее Петр, решила, что это судьба. Если дышать на нее боится, то разве это не любовь?! Ох, как же она ошибалась! Боялся Петр только первые пару месяцев. Приходил по вечерам к калитке дома, где жила девушка, здоровался вежливо с ее родителями, и просил разрешения пригласить на танцы Свету. Как такому откажешь? А Света и не собиралась. Вылетала птичкой из гнезда, не ведая еще, что к огоньку торопится и крылышки ее он опалит зло и безжалостно. Слушала нежный шепот Петра, кружило ей голову осознание счастья безмерного, непонятно за какие заслуги данного. Шептались за спиной подружки, то ли завидуя, то ли радуясь тому, что все складывается у Светы. А потом, словно гром среди ясного неба: - Уезжаю я, Света. Друг позвал в те края, где давно побывать хотелось. - Постой, Петя! А как же я? – Светлана не знала, что и думать. - А что ты? Хорошо нам вместе было? - Хорошо… - Вот и ладненько! Было, Светка! Все было. И прошло! Света смотрела вслед уходящему Петру и даже заплакать не смогла. Нельзя ей было нервничать. Ребенок, который уже рос под сердцем, держал ее за душу так крепко да цепко, что она решила – будь, что будет! Не нужен отцу – мать есть! И никто, никогда не посмеет обидеть этого малыша так, как обидели его маму! Наташка появилась на свет в срок. Крупная, горластая, сильная. И совершенно непохожая на своего отца. Не было в ней ничего от Петра. Вся до капельки – вылитая бабушка. И глаза синие, и брови вразлет, и щечки – маков цвет. Красота! Жаль только, что недолго мать Светы радовалась внучке. Ушла тихо, во сне, когда Наташе исполнилось всего полгода. - Потом поплачем, дочь! Нельзя тебе! Молоко пропадет! – почерневший от горя отец Светланы качал на руках внучку. – Держаться нам надо… - Надо, папка… А, как? – Света, потерянная, испуганная, жалась к отцу. Но жалеть себя было некогда. На руках была дочь, ревела сутками напролет младшая сестренка, которой едва исполнилось десять. Когда тут себя жалеть? Дело делать надо! И Света делала. Заменила мать сестре, подняла дочку. Замуж так и не вышла. На вопросы отца неизменно отвечала: - Не хочу, папка! Любовь мимо прошла, а без нее – сам понимаешь, не жизнь… Наташа росла послушной, доброй, да так, что порой без меры, и очень ласковой. - Мамочка, дай обниму! - Ох, лиса! Что натворила? - Ничего! - Не ври маме! - Котенок там… Совсем маленький... - Наталочка, пятеро хвостов уж в доме! Мышей у нас столько нет, чтобы всех привечать! - Мам, нельзя его бросать! Он же живой! Светлана молча гладила по голове то дочь, то котенка, и не спорила. Где пять, там и шестому место найдется. Как иначе ребенка доброте учить, если не на своем примере? Света выдала замуж сестру, скопила денег на учебу дочери, и надеялась, что Наташа первой из семьи получит высшее образование, но судьба распорядилась по-своему. - Здравствуй, Светлана! – соседка, с которой Света до этого дня лишь приятельствовала, вошла в дом и принесла такие вести, что опустились руки, а в висках заломило. – Разговор есть. Только ты дочь свою уберечь сможешь… Соседка тоже была матерью. И Марину, свою дочь, любила так же, как и Светлана Наталью. - Родила моя Маринка. Внук у меня теперь есть… А, дочери, получается, нет… - Что ты такое говоришь, Надя?! – испуганно ахнула Светка. – Неужто… - Нет. Жива Марина. И роды прошли хорошо. А только… Как мне теперь с нею?! Ведь, уж как просила я ее! Как умоляла не ходить с этим Сашкой! Знала, ведь, чувствовала, что обманет! А она и слушать ничего не хотела… Светлана, не спрашивая разрешения, села рядом и крепко обняла Надежду. - Не надо так, Надюша! Не отказывайся от своего ребенка! Неужели, из-за того, что какой-то подлец ее обманул, сделал больно, ты теперь ее от себя оттолкнешь?! - Как мне быть, Света? Как гордыню свою материнскую усмирить?! Послушалась бы она меня и не пришлось бы к тетке ехать! В поселке-то теперь на улицу нельзя выйти будет! Засмеют! - Побрешут и успокоятся! А то ты не знаешь, как это бывает?! - Ни жизни, ни будущего теперь… - А, ну! Окстись! Какое тебе еще будущее надо?! Внук у тебя! Внук! Здоровенький мальчишка! Это же счастье! А ты и не видишь ничего. Готова из-за обиды и дочь от себя прогнать, и будущее свое, уже данное. Что было, то прошло, Надя! А вот с тем, что есть – тебе жить! Одной или семьей – это уж как сама решишь! А только знаю я, что сердце твое материнское дитя свое оттолкнуть не сможет. И не упрекнешь ты Маринку ничем! Сами мы молодыми не были, что ли?! - Хороши слова твои, Света… Ох, как хороши! А только, что будет, если тебе самой придется по тем же уголькам босиком пройти?! Ведь Сашка этот теперь твоя Наталью обхаживает! Я потому и пришла, что не хочу, чтобы еще одна мать слезы горькие проливала! А насчет Маринки ты права… Дочь она мне. И другой матери у нее не будет. Надежда давно уже ушла, а Света все сидела на том же месте, оглушенная, и не знала, что делать. Бежать? Искать дочь?! Кричать, чтобы не наделала глупостей?! Или дождаться, пока вернется домой Наталья, и потом уже поговорить, обстоятельно и спокойно, если получится? Как уберечь своего ребенка от ошибки?! Кабы знать… Наталья пришла домой только к вечеру. - Мамочка, я такая счастливая! - Наташа, дочка, мне поговорить с тобой надо! - Потом, мамочка! Потом! У меня экзамен завтра! Готовиться надо! А то я совсем учебу забросила. Сдам – и мы с тобой поговорим! Обязательно! Светлана хотела было сказать, что не терпит разговор, но Наташки уже и след простыл. Ускакала к подружке готовиться к экзамену. Один, другой, третий… Наташе не надо было переживать о том, сдаст она экзамен или нет. Училась она всегда хорошо. Да и голова была другим занята, а потому экзамены летели мимо, без особых волнений и на такой скорости, что казалось, время вовсе забыло о том, что у него есть какие-то рамки. Но вот уже все сдано, результаты объявлены, и Наталья обнимает маму, которая сжимает в руках коробочку с золотой медалью. - Это тебе, мамочка! - Доченька, собираться надо… - Куда? - А, поступать? Ты же врачом стать хотела! - Передумала, мам! Я замуж выхожу! – Наталья смущенно зарделась, обнимая мать. – За Сашу… - Он, что же, позвал тебя уже? - Да… Нет… Ой, мам, да какая разница! Все же и так ясно! - Нет, Наташа! Ничего не ясно! Имел бы он такие намерения, давно бы уже пришел в дом к нам, как положено, и попросил руки твоей у меня и у деда. - Все будет, мама! Дай только срок! Светлане хотелось кричать, что сроки уже давно все вышли и минутки лишней нет! Упустит сейчас время свое Наталья, и все – пиши пропало! Жалеть потом будет да каяться, а толку?! - Дома поговорим, - не стала портить праздник дочери Светлана. – На спокое… - Хорошо, мам! А только не вышло у них разговора. Ничего не захотела слушать Наташа. - Люблю его, мамочка! Люблю… Неужели ты меня не понимаешь?! - Все понимаю! Сама молодой была! Потому и знаю, что ждет тебя, если ты голову сейчас не включишь и не подумаешь о том, что дальше будет! Если это любовь, Наталка, то она все вытерпит и всего дождется. Любит тебя Саша? Хорошо! Пусть так! Тогда пусть даст тебе возможность получить образование. Пусть едет с тобой в город, работает и поддерживает тебя. И тогда ты поймешь, что для него твои желания не пустой звук. - Не хочет он, мам… Говорит, что и здесь мы хорошо проживем. Дом есть. От деда ему достался. Работа тоже найдется. Ребенок появится – поженимся… - Э, нет, доченька! – возмутилась Светлана. – Кто же лошадь позади телеги ставит?! Что это еще за разговоры? Неужели я для того тебя растила, чтобы кто-то тобой пользовался вот так?! Скандал, слезы, непонимание… Изо дня в день снова и снова. Опускались руки у Светланы. Что делать? Может, дать дочери набить себе все те шишки, которые ждут своего часа? Пусть ошибется, и сама придет к матери, ища защиты и поддержки? Или все-таки запретить, увезти, закрыть на сто замков и засовов, чтобы не смогла вырваться и натворить того, что исправлять потом всю жизнь придется?! Так ведь не простит… Все равно винить будет не кого-то, а мать… Нет ответа. Мечется Светлана, а как быть не знает. Но судьба и тут не дремлет. Смахивает слезы с материнской щеки, любуется на улыбку спящей Натальи, а потом тянет из букета, оставленного чьей-то заботливой рукой на подоконнике девичьей спаленки, ромашку. - Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… Любит – не любит… Вздрогнет, просыпаясь Наталья, когда очередной букет ляжет на ее подоконник, выглянет в окошко и замрет, узнав того, кто махнет через забор в соседний двор. И все встанет на свои места. - Мама, собираться надо! – пришлепает Наталья босиком на кухню. - Куда, доченька? – испуганно ахнет Светлана. - В город. Учиться! - Слава тебе, Господи! Одумалась! – не сдержит слез Света. – Но как же… - Любовь не начинается с обмана, так, мам? Ты сама мне это говорила! – обнимет мать Наталья. - Так… И кто же тебя обманул, родная? – похолодеет все внутри у Светланы. - Сашка. Он мне с самого начала врал. А я верила… Светлана обнимет дочь в ответ, баюкая, словно маленькую. - А как поняла, что врет он тебе, Наталка? - Он сказал, что ромашки – это его рук дело. Мол, каждое утро уходит он в поля, чтобы успеть порадовать меня… А, оказалось, что это вовсе не он мне букеты носил… - А кто же? – ахнет Светлана. - Гриша Смоляков. Сосед наш. Я его утром видала. А потом спросила прямо – его ли ромашки. А он скрывать не стал… Ничего не ответит Светлана. Поцелует дочь, и достанет видавший виды чемоданчик, чтобы помочь собрать вещи. А спустя несколько лет выдаст дочь замуж за того, кто все оставит и уедет вслед за Натальей в город, чтобы быть рядом и помочь исполнить свою мечту. - Гриша, сынок, где жить думаете? В городе? Там все-таки возможностей больше, да? Или сюда, в поселок вернетесь? – спросит она у будущего зятя, когда тот придет свататься. - Домой вернемся, мам-Свет. Нет в городе таких ромашек, как Наташка моя любит… Автор: Людмила Лаврова.

Пока не пришла сюда Ольга, начальники отделов менялись, да и сейчас текучка кадров была высока именно из-за несносного характера Главы Администрации - Ирины Павловны. Ольга же держалась здесь уже семь лет. За эти годы успела изучить свою начальницу, успела разобраться в её невероятном колебании настроения. Надо сказать, что район под руководством Ирины был всегда на передовых позициях – её требовательность и работоспособность тому причиной. С высоты, хоть и районной, но всё же власти, она влияла на людей основательно – держала всех "в узде". Увольняла и не щадила без снисхождения к слезам и болям человеческим, шла по головам, если это требовалось для дела или собственной карьеры. И вот, что давно приметила Ольга, так это то, что настроение начальницы уж очень зависит от того – нравится ли она сама себе в этот день в зеркале или нет. Внешний вид, новые наряды, аксессуары и ювелирные изделия меняли Ирину Павловну до неузнаваемости. Она начинала слышать людей, уступать во мнении и поддаваться неким уговорам, которые в любой другой день могли стать чреватыми говорящему. Она не орала на подчинённых в те дни, когда на её груди блестел новый золотой с натуральными камнями кулон или на ногах сидели новые дорогущие сапоги из натуральной кожи. На совещании, когда речь шла о трансфертах, стройках и субсидиях, когда она, недовольная очередным подчинённым, начинала было повышать голос и взгляд её вдруг падал на новое драгоценное кольцо на её пальце, она успокаивалась и снижала давление. Это замечала не только Ольга. В коллективе уже шутили – Ирина в новом костюме, значит сегодня день пройдет без катаклизмов. Такие, как Ирина Павловна, в принципе, не могли заиметь себе душевных подруг. Но всё же Ольга и ещё пара начальниц районных отделов были с ней уже достаточно близки. – Что у тебя за шапка? – со свойственной ей прямотой заявляла Ирина Павловна, – Не позорься, сними это мохеровое убожество. И уже и Ольга, посещая ювелирные салоны, вместе с начальницей, несмотря на то, что раньше никогда этим не грешила, подсела на хорошую ювелирку, научилась в ней разбираться, полюбила дорогие качественные вещи. Леди-босс влияла на своё окружение. Ольга начальницу недолюбливала, часто плакала дома в подушку от её "наездов", мечтала уволиться и уйти, наконец, от этой женщины, но ...держала такая жизнь, хорошая зарплата и перспективы – не найти достойную замену этой своей должности. Все-таки какая-никакая, но власть, а с ней и возможности. "Ну, хоть что-то человеческое будет в этой женщине?"– думала она время от времени, собираясь в очередной раз уходить, но время шло, она ещё держалась. Однажды зимой собирались они с Ириной Павловной ехать – отсматривать строительство нового объекта в далёкий районный хутор. Уже сели в автомобиль, Ирина, как всегда, зычно и безжалостно хлопнула дверцей дорогого авто и вдруг вспомнила: – Костя, держи ключ. Там в кабинете возле стола стоит сумка белая, возьми, – велела она водителю, а Ольге добавила, – Забыла. Там мать моя живёт, я заеду и останусь. Костя завтра меня заберёт, так что обратно сама с ним поедешь. Они обследовали объект, как всегда Ирина поругалась с подрядчиками, и уже ехали обратно, говоря, конечно, о стройке. Костя сделал небольшой крюк, завозя начальницу к матери. При въезде в посёлок Ирина вдруг спохватилась, достала синий пакет. Сняла с себя золотые серьги и надела другие – с белыми мутными стекляшками. Ольга присмотрелась – это была потемневшая от времени дешёвая бижутерия. Ирина стянула с себя дорогой шарф и повязала выцветший жёлтый с красными розами платок. – Что это Вы? – не поняла Ольга. – Да, это подарки материнские. Понимаешь, мы выросли все, я и братья. Не бедствуем. А матери хочется нас одарить чем-то. А тут торгаши залётные бижутерию за золото выдали и стекляшки – за бриллианты, мать и отдала чуть ли не все накопления за ерунду эту. Мне подарок хотела сделать. Знает же, что люблю очень такое... – Так ведь заявить надо было! С Вашими-то возможностями – вмиг бы нашли! – Так ведь тогда б и мать узнала. Ну, как я ей скажу, что серьги эти - дешёвка? Бабка наша когда-то свои единственные серьги золотые на рынке на ведро картошки обменяла, чтоб детей промормить в войну. Мама часто об этом вспоминает. Ей нужно подарки нам делать, понимаешь... Вот и шаль эту она купила. А то, что серьги потемнели давно, мать уж и не видит, зрение село. Но что ношу их – ценит очень. Так и думает, что драгоценные. Ирина вышла у дома матери, казалось, совсем другой женщиной. Эти серьги волшебным образом сделали её мудрее, мягче, убрали напыщенность. Она даже дверцей не хлопнула, а закрыла её с аккуратностью и попрощалась как-то совсем по-человечески, заглянув через стекло двери. Ольга поехала дальше. И уже не казалась ей Ирина такой уж жестокосердечной. Она ехала и думала о своей начальнице. Может эти материнские серьги имеют волшебное свойство? Или просто – был и у этой женщины уголок в сердце, который перевешивал многое. Эти дешёвые почерневшие серёжки уже перетягивали многое из её грехов. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

В это время в небольшом поселковом магазинчике было не протолкнуться. Привезли свежий хлеб, и почти все, что жил в поселке постоянно, потянулись в маленькую пристройку у станции, чтобы пополнить запасы и перекинуться парой слов с соседями. Осенью поселок по обыкновению пустел, и оставались только те, кому в столице делать было нечего, кто жизнь за городом считал единственно правильным вариантом для себя, или же кого нигде не ждали. Михаил Иванович был из последних. На дачу, когда-то с любовью отстроенную его отцом, Михаила Ивановича выселили родственники. Родная племянница, которая когда-то приехала в Москву учиться и остановилась у него по приказу матери, велевшей ей присматривать за своим одиноким, и не слишком путевым, по ее мнению, братцем, со временем вышла замуж, привела в квартиру Михаила мужа, а после одного за другим родила двух детей. В небольшой двухкомнатной квартирке стало тесно, не очень-то уютно, и по-настоящему грустно, ведь Михаил Иванович придумал себе, что всем мешает. Не понимал только – почему. Ему, выросшему в большой и дружной семье, было сложно. Он привык, что рядом всегда кто-то есть. Даже после развода с женой, которая нашла себе кандидатуру на роль мужа «получше, чем Мишенька», он никогда не оставался один надолго. Приезжали родственники, гостили месяцами на каникулах племянники, наполняя его холостяцкую берлогу смехом и жизнью, и Михаил знал, что он нужен и его любят. Но Светочка, та самая племянница, которую Михаил баловал и считал своей дочерью, ведь бы ей крестным, сумела разубедить его в этом святом заблуждении. - Дядя Миша, дети растут… Разговор она начала, но закончить не смогла. Михаил просто развернулся и ушел в свою комнату. Думать. Он был отнюдь не глуп, а для тех, кого любил, готов был сделать все, что угодно. А потому, в тот же день начал собирать вещи. Упаковал отцовскую библиотеку, отобрал фотографии, которые остались ему на память от родителей, и отбыл на дачу, наказав Светлане присматривать за котом, пока не появится возможность его забрать. - Порядок надо навести. Давно не был там. Пыльно, наверное, грязно. Тебя туда везти нельзя! - словно извиняясь, гладил своего любимца Михаил. – Ты уж потерпи, Гера! Все будет! Кот ластился к Михаилу Ивановичу, словно понимая, о чем тот говорит. Геракла, в просторечии и для домашних – Геру, Михаилу подарила когда-то жена. - Чтобы тебе не было скучно! – смеялась она, глядя, как осторожно, двумя пальцами, а не открытой ладонью, гладит котенка Михаил. Именно Гера не позволил Михаилу свалиться в пучину отчаяния, когда его жена вдруг, ни с того ни с сего решила, что семейная жизнь ей больше не мила. Он ни на шаг не отходил от хозяина, требуя внимания и ласки. И Михаилу ничего не оставалось, как дать котенку то, чего он просит. Они почти год жили сами по себе, по-своему заботясь друг о друге, а потом приехала Светлана, у нее появились дети, и Гераклу пришлось потесниться вместе с хозяином. И если перенос своего лотка из одного угла ванной в другой кот воспринял философски спокойно, то за миски воевал со Светланой до последнего, не дав даже на миллиметр сдвинуть их в сторону с когда-то выделенного хозяином места. Свете поведение кота не нравилось, но оспорить привязанность Михаила к Гераклу не под силу было никому. И ей пришлось смириться. Немного подвинули стол, освобождая место для детского стульчика, когда появился на свет ее первый сын, и миски Геры остались там, где стояли. А вскоре после того, как Михаил перебрался на дачу, Светлана упаковала их и отправила вместе с котом к хозяину. Сказать, что Гера обрадовался переезду, не сказать ничего! Он никогда не знал вольной жизни, а на даче для него открылись все грани свободы. Можно было носиться по заросшему саду, который Михаил постепенно приводил в порядок, и гонять вездесущих мышей, которых в соседних полях было хоть отбавляй и всякий раз, едва наступала осень, они устраивали настоящее паломничество в поселок, ища теплого места, чтобы переждать грядущую зиму. Глядя, как кот блаженствует, развалившись на теплых ступенях крыльца, Михаил думал о том, что все к лучшему, и ему давно пора уже было перебраться за город, ведь суета и шум большого города тяготили его, как никогда. Он любил посидеть вечерком на крылечке, считая звезды и размышляя о бренном, а потом заварить себе чаю с чабрецом и мятой и взять в руки книгу. На работу добираться теперь стало не так удобно, конечно, но электрички ходили по расписанию, а время прибытия в присутственное учреждение, где трудился Михаил, увеличилось всего на полчаса, что было такой мелочью в сравнении с возможностью считать звезды, что он нисколько не был опечален этим обстоятельством. Соседи Михаила по даче, узнав о том, что он перебрался в поселок насовсем, сначала обрадовались, а потом опечалились: - Как же так, Михаил Иванович?! Вас же из собственного дома выставили! А вы и согласились… Разве так можно? Михаила подобные разговоры поначалу расстраивали. Ему не хотелось думать о том, что Светлана поступила с ним непорядочно, сыграв на том чувстве привязанности, которое прочно поселилось в его сердце. Но со временем он понял, что люди, как правило, судят о других по себе. Обиды, разлад в семье, квартирный вопрос – все это душит, заставляет злиться и идти против тех, кто еще вчера был близок и дорог. И радостная Светлана, которая привезла как-то детей на дачу, чтобы они могли повидаться с дедом, сообщив ему о том, что они с мужем наконец-то смогли взять ипотеку, ничуть не удивилась, когда столкнулась у калитки с соседкой, налетевшей на нее, словно коршун: - Ах, ты! Бессовестная! Выперла дядьку из квартиры и рада?! Чтоб тебе пусто было! Такого человека обидела, поганка! Не будет тебе счастья в этой квартире! Так и знай! Михаил, торопившийся на помощь племяннице по дорожке сада, даже слова сказать не успел, как соседка уже полетела дальше по улице, а Светлана рассмеялась ей вслед горько и отнюдь невесело. - Дядя Миша, ты тоже решил, что мы тебя из дома выгнали? – спросила она, вытирая непрошенные слезы. - Нет, Светланка! Что ты! Не плачь! Я же все понимаю! - А, что ты понимаешь, дядя Миша?! Она ведь права! Мы тебе ничего не сказали! Ни о том, что ипотеку брать собираемся, ни о том, что помощи у тебя просить не хотим, так как ты и так помог нам сверх меры! Кто еще принял бы у себя вот так родню, да еще и позволил бы жить столько, сколько нужно?! А я тоже хороша! Дети растут… Нашла аргумент! А о своих планах рассказать даже не подумала… Ты прости меня, дядя Миша! Ведь, кроме тебя, у меня ближе никого и нет! Ты да мама. - А еще муж и дети, Светка! – обнял Михаил плачущую племянницу. – Про них забыла? - Помню… - всхлипнула Света, уткнувшись носом в плечо дяди. – Господи, стыдно-то как! Это все в поселке обо мне так думают?! - А какая разница? – усмехнулся Михаил, глядя, как дети носятся по саду вслед за Гераклом. – Ветер носит, Светланка! А жить-то нам! - Нам… - Света шмыгнула носом и, уже успокаиваясь, спросила. – В город возвращаться думаешь? - Нет, Светик. Не хочу! Тут прижился. Знал бы, что так хорошо здесь, в тишине и на свежем воздухе – давно бы сюда перебрался! Я же на эту дачу почти не ездил. Жена сдавала ее, когда мы вместе жили. Говорила, что дачный отдых – это не для нее. Предпочитала курорты. Вот и получилось, что я уж и позабыть успел, что такое жизнь за городом. Да и Гере здесь хорошо. Смотри, как носится! Домой не загнать! А в квартире ему места мало. Спит целыми днями да скучает, пока я на работе. Разве это жизнь? Нет, Светик. Мы здесь останемся. Отец когда-то мечтал, что эта дача ему домом станет. Все здесь обустроил так, чтобы жить можно было круглый год. А получилось, что мне пригодилась. - А как же квартира? За ней присмотр нужен. - Придумаем что-нибудь, - улыбнулся Михаил, чувствуя, как спадает с души то темное, дурное, что нет-нет, а досаждало ему долгими вечерами. С квартирой вопрос он решил быстро. Хороший район, метро рядом. От желающих снять в таком месте жилье отбоя не было. Удивившись ценам, Михаил подумал немного и разделил доход от сдачи квартиры так, чтобы половина уходила на счет детей Светланы. - У меня своих детей уж не будет, Светка. А твоим – жить! Образование нынче удовольствие не из дешевых. Собирай или трать – это уж как придумаешь. С ипотекой помогать вы мне запретили. Тут не спорю. Самостоятельность – это хорошо! Но детворе помогать ты мне запретить не можешь! Дед я или не дед? – притворно сурово хмурился Михаил, уговаривая Светлану поехать с ним в банк, чтобы оформить счета на детей. - Дед! – Света, растрогавшись, не знала, что и сказать. – Самый лучший дед! - Вот и ладно! И больше слушать ничего не желаю! Поняла?! Вы мне не чужие! Светлане ничего не оставалось, как принять ту помощь, которую предложил ей дядя. В долгу они с мужем, конечно, не остались. Помогали приводить в порядок дом и сад, привозили детей на выходные, зная, как любит их Михаил Иванович. И снова все встало на свои места. У Михаила была семья – любящая, крепкая, дружная. А он корил себя за то, что посмел в свое время усомниться в том, что она у него все-таки есть. Но судьбе словно мало было испытать на прочность это семейство разок. Она подумала-подумала, да и подкинула Михаилу такую проблему, с которой справиться ему одному было попросту не под силу. То ли укрепить хотела родственные связи, то ли встряхнуть хорошенько души Михаила и его родных, а только дожди осенние, которые загнали Геракла в дом, заставив отряхивать брезгливо мокрые лапы, принесли с собой вести, которых ни Михаил, ни его семья никак не могли ожидать. - Зойка! Не возись! – мать прикрикнула на Зою, которая болтала с Михаилом Ивановичем, напрочь забыв принять у него деньги за хлеб и сахар. – Не видишь, люди ждут! А у тебя еще уроков – конь не валялся! Кто их делать будет?! Зоя прыснула со смеху, и махнула Михаилу: - До свидания! Не даст поговорить! - Мама права! Делу – время, Зоенька! - А потехе? – Зоя, которая привыкла перекидываться с Михаилом пословицами и поговорками, которых тот знал великое множество, хлопнула в ладошки и унеслась в подсобку по какой-то надобности, не дослушав ответ. Девочку эту Михаил Иванович знал с рождения. Воющую на все лады Антонину, Зойкину мать, которая приехала из роддома сама, с ребенком наперевес, не дождавшись, пока муж, гулявший с дружками напропалую месяц без малого, встретит ее, Михаил увидел на станции, когда приехал на дачу забрать какие-то бумаги отца. - Тонечка! Что с вами?! Вам помочь?! – всполошился он, жалея эту крепкую, словно из детской сказки об Аленушке, пришедшую в этот мир, женщину. Антонина была высока, стройна, полновата. Ее коса, от которой она наотрез отказалась избавляться перед родами, величавой короной венчала ее бедовую головушку. При всей своей красоте, Тоня девушкой была простой, не слишком образованной, а потому, мужа себе выбирала, не задумываясь особо. Любит, и ладно! А как жить потом с запойным, об это он не подумала. Свадьбу играли у Тониных родителей. Жених набрался так, что большую часть торжества провел чуть не под столом. А поутру даже вспомнить не смог, почему лежит рядом с ним Антонина и как так получилось, что он теперь женат. Мать Тони за голову схватилась, конечно, да поздно было. До свадьбы она слушать не хотела никого, думая, что люди завидуют будущему счастью ее дочери, а оказалось, что предупредить хотели. Посоветовавшись с мужем, родители Тони решили, что позор с разводом принимать на себя не след. Кто не пьет?! Пусть поживут молодые, пообвыкнутся. Может, что и изменится? Не изменилось. Муж начал поколачивать Тоню, но и тут ни отец, ни мать не вступились. Своя семья – пусть сами и решают! А Тоня уже ждала ребенка… В тот день, когда Михаил Иванович встретил Антонину на станции, молодая мать всерьез раздумывала, а не утопиться ли ей, отдав младенца каким-нибудь добрым людям на воспитание. Сил бороться с мужем и равнодушием родителей у нее попросту больше не осталось. Простое слово участия от Михаила Ивановича сыграло роль того самого триггера, который заставил Тоню прийти в себя. Уставившись на суетившегося вокруг нее соседа, Тоня медленно хлопнула глазами пару раз, перестав реветь, а потом спросила неуверенно: - Помочь? Вам-то это зачем? Дальше Михаил слушать не стал. Поднял Тоню на ноги, отобрал у нее ребенка, и решительно зашагал к своей даче, не слушая причитаний поспевавшей за ним Тони. - Располагайтесь! – положил он на стол ключи, когда Тоня была напоена горячим чаем, а согревшаяся Зоя тихонько посапывала у ее груди. – Живите, сколько нужно! Я здесь все равно не бываю. Завтра я приеду и привезу вам продукты. - Зачем вам все это? – снова повторила свой вопрос Тоня, удивленно глядя на этого странного человека, который готов был пустить ее в свой дом даже ни о чем не спрашивая. - Тонечка, вам нельзя на улице с ребенком! Домой, как я понял, вы по каким-то причинам пойти не можете. Значит, вам лучше остаться здесь. Скажите мне, что нужно для ребенка, и я завтра все привезу. И не стесняйтесь! Я делаю это для вашей девочки. А вы, как мама, не должны отказываться от помощи своему ребенку, если это в его интересах. Понимаете? - Да. Спасибо… Тоня не знала, что еще сказать, как отблагодарить Михаила за то, что не прошел мимо и понял, как нужна была ей помощь. А он и не ждал благодарности. Просто делал так, как считал правильным. К мужу Тоня все-таки вернулась. Пусть и не сразу. Давили родители, убеждая, что ребенку нужен отец, валялся в ногах муж, прося прощения, и обещая луну с неба, только бы Тоня простила и передумала разводиться. Зачем ему это было надо, Антонина так и не поняла. Прожив с ним какое-то время, она окончательно поняла, что семьи не будет, а дочери ее такой отец не нужен. Чем пьяница, который день пьет, день бьет, так лучше и вовсе никакого! Уезжать из поселка она не стала. Сняла небольшой домик и устроилась в детский сад нянечкой, чтобы быть рядом с дочкой. А когда Зоя подросла, пошла работать в магазин. С Михаилом Ивановичем Тоня виделась, конечно, но не так, чтобы часто. Вежливо здоровались, перекидывались парой слов о том, как растет Зоя, и расходились в разные стороны. И Тоня предпочитала не замечать, как смотрит ей вслед этот не молодой, но еще и не старый, человек. Замуж она больше не хотела. Ей хватило горького опыта. Теперь в приоритете у нее была Зойка. Ее нужно было растить, кормить, обувать-одевать и давать ума. Последнее Тоня старалась делать, как могла, но понимала, что этого мало. Зойка росла шустрой, любознательной и почему-то очень любила читать, чего ни за матерью, ни за отцом не водилось. За книжками она бегала поначалу в библиотеку, а когда Михаил Иванович переехал в поселок, то и к нему. Библиотека у него на даче была теперь богаче, чем в соседнем поселке, а Зоя не привыкла размениваться по мелочам. Да и матери тревог меньше. Тоня очень не любила, когда дочь самостоятельно уезжала из поселка, пусть даже и с подругами. Однако, поселок не дремал. И вскоре поползли шепотки по углам. Шастает. мол, девчонка на дачу к холостому мужику. Куда это годится?! А ну, как случится чего? Зойка хоть и молоденькая еще, а на ногах высоконькая, да и на личико хороша. В мать пошла. Да и сердцем добрая и ко всякому приветливая. Как не от мира сего девчонка растет! Беречь таких надо! А то мало ли?! Одна кумушка Тоне «глаза открыть» попыталась, другая… И дрогнула Тоня. А ну, как правда?! Зойке к Михаилу Ивановичу ходить запретила. А сама кроме приветствия и вовсе общаться с соседом перестала. Корила себя, вспоминая, как помог ей в свое время Михаил, а поделать ничего с собой не могла. За дочь переживала. А Зойка ничего понять не могла. Мать почему-то изменилась к тому, кого девочка почти отцом считала, но объясниться с нею и не подумала. Как ни приставала Зоя к ней, прося рассказать, что случилось, Тоня только молча качала головой да плакала. А потом и вовсе случился скандал. Михаил, забрав с прилавка хлеб и пакет с сахаром, вышел было на крыльцо магазина, но Зоя окликнула его и поскакала следом, чтобы спросить о чем-то, а Тоню в этот момент дернула за рукав кофточки одна из соседок: - Куда ты смотришь?! Мать ты или кто?! Уже на глазах у всех амуры водят! Потемнела лицом Тоня. Сколько можно?! Высвободила рукав кофточки из цепких пальцев и, нагнувшись через прилавок, прошипела прямо в лицо сплетнице: - А вы свечку держали?! Или по себе других судите?! Зачем на человека напраслину возводите?! Хватит! Наслушалась! Нет там ничего! Жених он мне! Поняли?! Мужем моим будет! А Зойка – его дочь! Ясно вам?! С отцом она общается, а не с чужим дядькой! Ахнула очередь. Сорвалась с места и выскочила за дверь вслед за дочерью Тоня. И понеслась над поселком весть – Тонька-продавщица за Михаила, сына профессора, замуж собралась! Сплетен хватило надолго! Горохом рассыпались они по улицам поселка, одна другой интереснее. - Это что же получается? Родила не от мужа? - И не знал никто! Ну, тихоня! Даже бровью не вела в его сторону, когда мимо проходил! Как со всеми здоровалась, а сама… - А Зойка-то знает, что он ее отец?! Или скрыла Тоня?! Ох, грехи наши тяжкие! Что это на свете делается?! А Тоня, поняв, что натворила, кинулась в ноги Михаилу. - Ты прости меня, МихалИваныч! Наболтала такого, что теперь глаз мне на тебя не поднять вовек! Но не могла я больше слушать, как с грязью мешают Зою мою! Да и тебя тоже… Ты – человек! А я плохо о тебе подумала! Нет мне прощения! - Встаньте, Тонечка! Что вы в самом деле?! – Михаил не знал, что и сказать. – Слово не воробей, конечно, но вы же знаете наш поселок! Поболтают, почешут языки, да и перестанут! А Зою в обиду давать нельзя! Тут вы совершенно правы! И я нисколько не сержусь на вас! Уж поверьте! Тоня плакала, Михаил, как мог, пытался ее утешить, а Зойка глазела на происходящее, не зная, что и думать. Точку в этой странной ситуации поставила Светлана. Приехав через пару дней на дачу, она узнала обо всем и всплеснула руками: - Дядя Миша! Ну ты и лопух! Светлана никогда не позволяла себе подобного тона, и Михаил страшно удивился, когда племянница расхохоталась, а потом обняла его: - Ты же к Тоне не ровно дышишь столько, сколько я ее знаю! А сказать ей об этом не решался почему-то. Молчал, носил все в себе, помогал ей с ребенком, но ни словечком не обмолвился о том, что чувствуешь! - Светик, ну какая мне любовь?! Я же старый! - Какой ты старый?! Что ты время у себя воруешь?! Его в тебя впереди еще ой, как много! Вот и живи! Нет, вы посмотрите на него! Женщина сама его позвала, а он еще и думает! Дядя Миша, ты жениться на Тоне хочешь?! Такой прямой вопрос застал Михаила врасплох, но он даже минуты не взял на раздумье: - Да! - Ну так и потопали тогда! - Куда?! - Свататься! – Светлана улыбнулась. – Что ж ты, дядя Миша, как маленький-то?! А еще отец! Разве Зойку ты дочерью не считал втайне все эти годы?! Так кто тебе мешает теперь ее по праву своим ребенком назвать?! Свадьбу сыграли через месяц. И весь поселок с удивлением наблюдал, как идут под руку Михаил с Антониной через весь поселок, а следом скачет довольная нарядная Зойка вместе со Светланиными детьми. Антонина, в белом платье и венке из осенних листьев, была так хороша, что даже самые болтливые кумушки не нашли ни единого плохого слова. Ахнули только, увидев такую красоту: - Повезло Михаилу! И чем раньше думал?! Давно бы уже счастье хоровод в его доме водило! А Михаил выйдет вечером на крыльцо своей дачи, обнимет жену, и, снимая с ее головы нарядный венок, проведет рукой по косам Тони, уложенных в сложную прическу: - Ты мое счастье осеннее, Тонечка! Спасибо тебе… - Не надо, Миша! Люблю я тебя… Давно уж люблю. Сама себе боялась признаться! Думала, что не пара тебе! А про осень – это ты зря! Будут у нас еще и зимы, и весны, и все времена года по очереди в свой срок! И я не я буду, если ты у меня пожалеешь хоть раз о своем решении! Веришь мне?! - Как себе верю, Тонечка! Как себе… Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

— На опознание? Ой, как жалко. Единственный сынок у неё, — Мария Васильевна тяжело вздохнула и даже поставила кружку на стол. — Даша, Да-ша, где Маринка? Где её носит? Уборщица, худенькая молодая девчонка в синем платке, открыла дверь склада и, крикнув "Марина", тут же захлопнула: — Так она же в "Солёное" уехала, сегодня доставка. — А, да, я забыла, Мария Васильевна пригладила волосы на голове и взяла телефонную трубку в руку. — А что же мать на опознание, а не жену зовут? — удивилась Зоя. — А кого же ещё? В разводе Максимка был, давно в разводе... Он с моим Петей поэтому и стал на вахту ездить, что ничего не держит дома. Подобного рода телеграммы приходили на почту посёлка "Ключики" редко. Три года назад глава местного сельсовета добился, наконец, выделения средств на проведение телефонной линии и бесплатной установки аппаратов некоторым категориям жителей. Сразу проработал так, чтобы на каждой улице имелся телефон. Скорую помощь, милицию вызвать, с родственниками связаться или в пожарную часть позвонить. На собрании всех жителей предупредил, чтобы по пустякам хозяев не донимали и пользовались связью в исключительных случаях. Дозвониться до улицы "Пролетарская" сразу не получилось, на том конце было занято. Через пять минут вновь короткие гудки. Когда трубку, наконец, взяли, начальница чуть не выругалась, но высказать не преминула. — Котькина, а если что важное, а у тебя телефон занят? А-а? У-у-у, я на тебя докладную напишу, заберут аппарат, Андреевым поставят. — Мария Васильевна, помилуйте. Галка это с женихом своим трещала, свадьба же у неё через месяц, вот и не могут наговориться. Каждый день ходит ко мне как на работу, еле трубку отобрала. – Смотри мне, Котькина, чтобы в последний раз. Что там, платье купила Галя? — Ой, Мария Васильевна, купила уже, хвалилась. Вот собралась ещё подъюбник перешивать, да туфли ношеные не хочет, жених ей новые пообещал взять. — Ясно. Я вот что тебе звоню. К Леонтьевой сходи, скажи, пусть срочно к нам зайдёт, ей телеграмма. — Так скажите, что там пишут, я передам. — Нет, не могу тебе, нужно лично, а у меня почтальон уехала. Пусть приходит. Позвони мне сразу, как уведомишь, дело серьёзное. Мария Васильевна положила трубку и открыла дверь, чтобы выйти. На секунду дверь замерла, а потом, громко хлопнув, закрылась от сквозняка. Бумаги на столе Зои тут же разлетелись, играя в салочки. Телеграмма для Леонтьевой Светланы Юрьевны не полетела на пол, она просто провалилась в щель между столом и стойкой. Котькина, готовящая еду и перемешавшая на плите рагу, окрикнула внука, гуляющего во дворе и приехавшего на летние каникулы: — Сбегай в тридцать пятый дом, тёте Светлане скажи, чтобы срочно пришла на почту, понял? Мальчишка кивнул и убежал, а женщина принялась дальше помешивать еду. Вернувшись, внук постучал бабушке в окно и, пытаясь отдышаться от быстрого бега, наклонившись, держался руками за коленки. — Сбегал? — спросила открывшая окошко женщина. — Да, — сопровождая кивком головы ответ, выпалил он. — Сказал? Мальчик вновь кивнул и сказал, что её не было дома. Но Котькина, увидев, что внук кивнул, не дождалась его ответа, боясь за своё рагу, скрылась на кухне. Через три часа, когда почтальон вернулась на почту, Мария Васильевна спросила: — Всё доставила? — Да, Мария Васильевна. — И телеграммы все? — Все. Звук нарастал, приближался, и его источник был готов оповестить всех собравшихся на вокзале о том, что пассажирский поезд прибывает на станцию. Светлана Юрьевна сидела на перроне, опустив голову и прикрыв глаза. Июньское солнце уже готово было отдать своё тепло всему до чего способны дотянутся его лучи. Пятый день мать дежурила на станции и почти не спала, дремала. В последние четыре года мать с сыном встречались здесь, на перроне. Четыре, чаще пятнадцать минут отводилось на встречу. Сын работал вахтовым методом и, возвращаясь к себе домой в соседний город, всегда брал билет на поезд, чтобы повидаться с матерью. В указанный сыном день она пришла чуть раньше. Встала на привычное место у выхода с перрона и долго всматривалась в выходящих из вагонов пассажиров. Сына не было. Он позвонил поздно вечером неделю назад и сообщил, что взял билеты на первое число. Но не приехал. Мать ждала все поезда в тот день, на которых мог приехать сын. Телефонный звонок на номер, который у неё был, не дал результата. Длинные гудки семь раз подряд давали понять, что никто в квартире сына не желает говорить. На следующий день Светлана Юрьевна вновь пришла на перрон и, сев на лавочку у входа в здание вокзала, принялась ждать. Каждый поезд она встречала с замиранием сердца, в каждое лицо всматривалась с надеждой. Хотелось услышать вместо привычной и надоевшей уже фразы: "... прибывает поезд...", - Внимание. Сообщение для гражданки Леонтьевой Светланы Юрьевны. Ваш сын ожидает вас в здании вокзала у кассы номер 1. Повторяю..." Уйти со станции не позволили ноги, они не слушались, гнулись, как у ватной куклы под собственным весом. До посёлка автобусы уже не ходили, и мать просидела на улице всю ночь. Рано утром, когда остановившийся на несколько минут поезд остывал, окутанный моросящим дождём, два паренька выскочил на перрон. Один держал пачку сигарет, второй засунул руки в карманы и поднял воротник. Они оба заметили Светлану Юрьевну, сидевшую на лавочке с закрытыми глазами, и сумку стоящую рядом тоже заметили. Всего за несколько секунд они очутились около лавочки. — Молодые люди, здравия желаю, младший лейтенант Юдин, — мужчина перегородил дорогу парням и спросил. — Не опоздаете на поезд, уедет? Парни стушевались и тут же вернулись к своему вагону. — Гражданочка! — милиционер тронул Светлану Юрьевну за плечо. Она вздрогнула и подняла голову. — Ждёте кого или от поезда отстали? — Я? Жду. Сынок приехать обещал. — Хорошо, ждите, но будьте внимательны и не оставляйте личный вещи без присмотра, — милиционер кивнул на сумку. Светлана Юрьевна схватила сумку за ручки и поправила платок. Милиционер ушёл, а женщина ещё немного посидела и пошла в здание вокзала узнать расписание поездов. — Леонтьева? Светлана? — начальница почты посёлка "Ключики", приехавшая вместе с водителем забирать корреспонденцию и посылки на вокзал, узнала женщину-односельчанку . — Вы приехали или уезжаете? У нас погрузка заканчивается, можем забрать вас с собой. — Спасибо Вам большое. Домой. У меня, если честно, уже сил нет. — Поедемте, поедемте, расскажите, как у вас дела, — Марии Васильевне очень хотелось узнать подробности поездки Леонтьевой. — Сижу тут уже четвёртые сутки. Сын обещал проездом быть, должны были встретиться. А он не приехал. Не могу дома. Вот верите. Вот тут всё ходуном ходит, — мать показала ладонью на грудь. — Верю. Почему же. — Вот и я верю, что приедет. Материнское чутьё оно такое. — А откуда возвращается сын? Почему ждёте, никуда не ездили? Светлана Юрьевна, а телеграмму вы не получали три дня назад? — засыпала вопросами начальница почтового отделения. Женщина замотала головой. — Не получала. — Та-а-ак, интересно, очень интересно. Раньше в моей практике такого не было. Под липой у детского сада стояла скамейка. Мария Васильевна усадила Светлану Юрьевну и начала рассказывать издалека, пытаясь подобрать слова. Сейчас она понимала, что с должности её уволят за халатность. — Вы только никому не говорите, Светлана Юрьевна, голубушка. Двое детей, внуки у меня. Не губите. Была телеграмма три дня назад для вас. Я её дословно помню. Просили приехать на опознание. Начальница почтового отделения смотрела, как сидящая перед ней женщина медленно сползает со скамейки на дорогу. *** — Меня вызвали на опознание, — она мяла в руках ручки сумки и еле держалась на ногах. — Проходите в пятый кабинет, там всё расскажут, — указал мужчина на входе, после проверки документов. В кабинете горела одинокая лампа без абажура, а за столом сидел высокий, худой мужчина в очках. Разговор не ладился. Светлана Юрьевна не давала мужчине сказать и всё спрашивала, размахивала руками. Он подал ей стакан воды и попросил успокоиться. — Я понимаю, что у вас множество вопросов. Вот тут какая ситуация. На участке между двумя железнодорожными станциями обнаружено тело. При нём не было документов, только скомканная в руке справка, выданная на имя Леонтьева Максима Александровича. Запросы, что были разосланы по пути следования поезда, выдали, что в посёлке "Ключики" имеется такой уроженец с пропиской в ближайшем городе. Но по адресу никого застать не удалось, поэтому вам была направлена телеграмма. А теперь вы говорите, что ваш сын пропал. Это для этого мужчины в очках всё было очевидно, но только не для матери. Из пятого кабинета дорога по коридору казалось ей нескончаемой. Ноги не слушались, шла она медленно. — Леонтьева? Светлана Юрьевна? — мужчина в тёмно-синем халате взял из рук женщины бумагу и пригласил войти. — Постойте здесь, как будете готовы, скажите. Она тут же кивнула. — Не он, не он, — повторила она. — Посмотрите внимательно. Может, были родинки, шрамы, что-то такое... — А что смотреть. Волосы у сына, как у меня чёрные, да и глаза, смотрите какие у меня глаза, — она посмотрела на работника, замерла на секунду. — Голубые, видите. Мужчина стал переминаться с ноги на ногу, принимая решение. Перед ним стояла совершенно седая женщина. О том, какой у неё был до данного момента цвет волос, можно было только догадываться, да и цвет глаз, когда веки закрыты, не было видно. — Это не он, — замотала головой мать. — Пройдите в пятый кабинет, до конца заполните протокол. Без бумаги нельзя, вы уж потерпите ещё, вас не буду задерживать. — Да, конечно. А с моим сыном что? — вдруг задала вопрос она. — Ищите, — пожал плечами сотрудник. — В больницы обращались? Начните с заявления в милицию. Теперь у матери была цель. Она вышла из прохладного помещения и закрыла за собой дверь. Летний тёплый ветер тут же окутал всё тело и заставил Светлану Юрьевну закрыть глаза. Нужны были силы, много сил. В три больницы города N мать решила съездить сама. Нужно было с чего-то начинать. Она взяла листок бумаги и решила переписать все населённые пункты по пути следования поезда. Теперь оставалось выяснить, сколько где больниц и отделов милиции и объехать все или позвонить. Телефонным разговорам Светлана Юрьевна не доверяла. Знала, что человеческий фактор может сыграть совершенно чудовищную роль в её поисках. Что далеко ходить, началось всё с телеграммы. Визиты в три больницы этого города результатов не дали. С первого числа в одно из лечебных учреждений поступил всего один человек без документов в бессознательном состоянии и это была женщина. Светлана Юрьевна купила билет на поезд и отправилась домой. На одной из станций она вышла на перрон. В вагоне было жарко, хотелось дышать полной грудью, вдыхать надежду, а при таком скоплении людей сделать этого было невозможно. Перекинув сумку с одной руки на другую, Светлана Юрьевна поправила платок и пошла в противоположную сторону от выхода. Людей здесь было совсем мало. Она встала спиной к перрону и несколько раз глубоко вздохнула. Стало легче. Сделала ещё несколько шагов и вновь глубоко вздохнула. Прохаживаясь вдоль вагонов, Светлана вдруг заметила на другом конце, где-то на территории привокзальной площади очень знакомую фигуру. Кепка белая, синяя рубашка в полоску, точно такую мать подарила сыну в прошлом году, и белые брюки. Сердце матери застучало, позвало. Светлана Юрьевна бросилась оббегать поезд, она спешила, забыв о том, что должна ехать дальше. Кроме той фигурки, удаляющейся от неё, ничего больше её не интересовало. На площади было многолюдно. Белую кепку из вида мать давно потеряла, она бегала и искала сына. Милиционер заметил её сразу. Остановил и уточнил, что случилось. — Давайте пройдём на станцию, попрошу диспетчера сделать объявление, может, не обознались. Светлана Юрьевна не хотела идти, понимала, что ей хотят помочь, но чувствовала, что всё это зря, она только теряет время. Поезд тем временем тронулся, милиционер стал успокаивать женщину, усадил на стул и предложил воды. Мать отказалась и спросила: — А есть тут больница? — Есть конечно, — утвердительно кивнул милиционер. — Дайте адрес, хочу узнать не поступал ли к ним мой сын. — Я позвоню, подождите, — он указал женщине рукой, чтобы не вставала с места, и сам взял телефонную трубку. — Да..., Леонтьев Максим Александрович. Так. А Леонтьев есть? — Нет... Жаль. А без документов никто не поступал? — Поступал? Мужчина? Что же вы мне голову морочите... Светлана Юрьевна сидела на самом краешке кровати. В палате было так светло, что свет отражался даже от стен и выкрашенного пола. Словно коробочка с солнечным светом и они там были. Мать поправила спускающийся с плеча халат и вновь погладила чёрные волосы мужчины, лежащего перед ней. — А он всё время "мама", — я ему пить дам, а он опять. — Поезд, деньги, мама. Как же хорошо, что вы его нашли. Сегодня только из реанимации перевели в палату, не помнит ничего. — Спасибо вам, — мать улыбнулась молодой медсестре и повторила. — Спасибо. И это "спасибо" звучало так искренне, с такой благодарностью, словно молитва, словно вздох жизни. — Ма-ма, — послышалась тихое. — Тут я, Максимочка, тут. — Он меня толкнуть хотел из поезда, а я его за рубашку схватил... Деньги, всё деньги..., — не открывая глаз, прошептал сын. — Всё позади, мой хороший, я тебя нашла, а дальше всё хорошо будет. — Молоко буду... и пышки с мёдом. Мать улыбнулась. Когда сын был маленький и выздоравливал, всегда просил холодного молока и горячих пышек с мёдом. — Сделаю, принесу, гладила она его по руке... Спасибо! Автор: Сысойкина Наталья.

Бори не было уже пять лет. Даша знала о том, что произошло, и часто думала о том, почему он это сделал, но как живёт его дочь, не знала. Лиза сидела на кресле, натягивая рукава на пальцы, словно пыталась прикрыть обгрызенные ногти, хотя Даша всё равно их заметила сразу, как девочка вошла. На ней была короткая джинсовая юбка, колготки в цвет пушистой цыплячьей кофточки и грязные истоптанные кроссовки. Собственно говоря, так нельзя было ходить в этой гимназии, но Лиза, похоже, плевать на это хотела. То, что Лиза учится в этой гимназии, Даша не знала. И была не просто удивлена: обескуражена и даже испугана, потому что ничем хорошим это не могло закончиться. Так и вышло. -Я беременна, – сообщила Лиза. – И моя мама об этом не знает. Дальше был странный разговор, который несколько дней не выходил у Даши из головы: как она должна поступить? Лизе пятнадцать, и она утверждает, что отец ребёнка – учитель физкультуры Сергей Олегович. Даша не может разглашать сказанное, как психолог, но девочка несовершеннолетняя, и если то, что она сказала, правда – рано или поздно случится скандал. Ситуация щепетильная. К кому пойти? К директору, Сергею Олеговичу или к маме Лизы? Последний вариант был самый верный, но самый сложный. Промучившись несколько дней, Даша пошла к директору. -Вы уверены? Даша вспомнила обкусанные ногти Лизы, вызывающие жёлтые колготки. -Я не знаю. Возможно, девочка просто хочет привлечь внимание. Нужно… Нужно поговорить с мамой. -Хорошо, вызывайте. -Нет. Я не могу. Поговорите вы с ней. Даша сослалась на профессиональную этику, не стала говорить, что мама Лизы – женщина, которая когда-то увела у неё мужа, ситуация и без того была щепетильная. На всякий случай Даша поговорила и с Сергеем Олеговичем, ничего не рассказывая о Лизе. Просто спросила, нет ли проблем с учениками и особенно с восьмым классом, сославшись на обследование, которое планирует у них проводить. -Да нормальные ребята. Шумные, дерзят, но так возраст же. Мы с ними нормально ладим. -И с девочками? -Да какая разница… Они, конечно, пропускают половину уроков, ссылаясь на женские дни, будто я не знаю, что это бывает только раз в месяц. Ничего не удалось узнать, и Даше оставалось только ждать. Впрочем, ждать пришлось недолго: через два дня на её пороге показалась Полина. -Ты? Она остановилась на пороге, и выражение её лица резко изменилось. -Ну, теперь всё понятно! – чуть ли не закричала она. – Теперь всё ясно! Ты всё забыть никак не можешь, что я у тебя мужа увела? Его уже пять лет, как нет, не стыдно тебе? Я не позволю тебе испортить жизнь моей дочери, слышишь? Не позволю! И эти твои грязные инсинуации… Даша пыталась объяснить, что она ничего не понимает и уж точно не хочет Лизе никакого вреда, но Полина только и делала, что кричала о том, будто Даша выдумала несуществующую беременность, а потом ушла, хлопнув дверью и пообещав, что добьётся того, чтобы Дашу уволили. Эту работу Даша получила с таким трудом, что от обиды на глаза наворачивались слёзы. На психолога она мечтала поступить ещё после школы, но не прошла по конкурсу первый год, а на второй год поступила, но уже в ноябре бросила учиться, потому что заболела мама. Потом она устроилась в общепит и проработала там несколько лет, пока Боря не изменил ей. Тогда ей было слишком больно, и Даша уволилась, уехав к тёте в деревню, где полгода зализывала раны. Когда Даша отошла, тётя устроила её секретаршей к бывшему однокласснику, и только пять лет назад Даша решила, что хватит – у неё абсолютно бессмысленная жизнь, в которой нет ничего: ни мужа (после Бори она так и не смогла никого полюбить), ни детей, ни даже нормальной карьеры. И вот она отучилась на психолога, устроилась в школу, как и всегда хотела, а теперь, получается, потеряет работу. Из-за дочери Бори. Из-за той женщины, к которой он ушёл. Ещё до того, как Дашу успела вызвать к себе директор, она нашла Лизу в коридоре, отвела её в сторонку и сказала: -Прости, я совершила ошибку. Я не должна была никому говорить, но я беспокоилась о тебе. То, что с тобой происходит – это ненормально. Лиза округлила глаза, натянула и без того растянутые рукава кофты и сказала: -Не понимаю, о чём вы говорите. Даша смешалась. Она огляделась, не слышит ли их кто-нибудь, и сказала шёпотом: -Я про беременность. -Какую? – ещё больше удивилась Лиза. Даша почувствовала себя так глупо… -Ты говорила… Когда приходила во вторник… Лиза пожала плечами. -Я говорила, что не люблю уроки биологии и зелёный цвет. Единственное, что смогла сделать для неё директор – позволить написать заявление на увольнение по собственному желанию. Даше пришлось рассказать про Борю, иначе бы директор её не поняла. -По всему получается, что мстить должны вы, а не вам… – задумчиво произнесла директор. Даша пожала плечами. -Ладно. У меня тоже когда-то уводили мужа… Новую работу Даша нашла через три месяца – в центре социальной помощи для подростков. Эта работа оказалась даже лучше прежней: здесь не было показной гимназической строгости, зато было много подростков с настоящими, а не выдуманными проблемами. Даша окунулась в работу с головой, и постепенно боль от несправедливого увольнения начала притупляться. Но образ Лизы, её испуганные, но полные странной злобы глаза, никак не отпускал. Она даже нашла профиль девочке ВКонтакте, но он был закрытым, и Даша не смогла ничего узнать. Ей казалось, что Боря осуждает её, глядя с высокого облака: могла бы и помочь моей дочери, говорил он. За годы работы Даша помогла многим детям. Может, это и правда было её призванием, может, собственная непростая жизнь научила её этому. В любом случае она чувствовала себя на своём месте. И пусть у неё не было семьи дети – были её семьёй. Все дети, которым она смогла помочь. Этого мальчика Даша запомнила хорошо – он воровал в магазине хлеб для бабушки, отбирал деньги у младшеклассников и прогуливал школу. Когда решили, что его бабушка больше не может быть опекуншей, он испугался. Даша помогла ему устроиться на подработку, а по вечерам учила с ним математику и русский, чтобы он смог нагнать пропущенные уроки и перейти в следующий класс, доказав, что бабушка справляется со своими обязанностями. Поэтому, когда увидела его в магазине через пять лет, улыбнулась и сама подошла. -Валера! Отлично выглядишь. Рядом с ним была девушка в жёлтой шапке с огромным помпоном. Шапка была натянута на глаза, поэтому Даша не узнала её. Но на следующий день девушка пришла к ней в центр. Она стояла на пороге, теребя шапку, и смотрела в пол. -Лиза? – поняла Даша. – Ты так выросла. Лиза молча кивнула. -Проходи, садись. Так ты теперь с Валерой? Хороший парень. Лиза, всё ещё глядя себе под ноги, прошла к стулу и села на краешек. -Я пришла попросить прощение, – хрипло сказала она. Даша поморщилась. -Что было, то прошло. Не переживай, я всё забыла. Лиза помотала головой и сняла с плеча рюкзак. Она достала из него толстую тетрадку в синей обложке и положила её на стол. -Я прочла это, когда мне было тринадцать. Не знаю, почему мама это не выбросила. Должна была. Даша смотрела на тетрадь словно на ядовитую змею. -Что это? -Дневник моего отца. Даше показалось, что ледяная рука сжала её горло. -Я не понимаю, почему! – в голосе Лизы зазвенели слёзы. – Почему он так любил вас? Винил себя за измену? Это разве нормально? Я не понимаю! Почему он просто не мог быть счастлив с нами? Почему всю свою жизнь он любил только вас? -Лиза, я… Девушка, наконец, подняла на Дашу глаза. -Я так ненавидела вас. А теперь… Теперь я хочу понять. Понять – почему? Почему он это сделал? Почему не любил нас? По щекам девушки текли слёзы. Даша помнила письма, которые приходили от Бори, но она не прочла ни одно из них – сразу сжигала их в печке, когда жила у тёти, а потом просто выбрасывала в мусорку. Если бы она читала их… Как бы всё сложилось? -Лиза, – осторожно начала Даша. – Мне очень жаль. Я не знала, правда не знала. Он… Он был сложным человеком. И ты… Ты знала его дольше, чем я. Мы ведь всего два года были женаты, и я… Я правда ничего не знала. Но я уверена в одном – он очень сильно тебя любил. Очень. Мы однажды встретились с ним на улице: он сразу достал из кошелька твою фотографию, принялся рассказывать, какая ты умница, как здорово катаешься на роликах… Даша сочиняла на ходу. Она ни разу не встречалась с Борей после того, как он ушёл к другой. И в тот же самый момент она поклялась, что никогда не откроет его дневник. Эта история должна остаться в прошлом. Для неё и для Лизы тоже. -Валера сказал, что вы хорошая, – вдруг сказала Лиза. – Может, папа поэтому вас так любил? -Наверное… -А если я… Если я буду хорошей – он… Он бы стал гордиться мной? -Он и так тобой гордился, – мягко сказала Даша. – Я уверена в этом. -Спасибо. Можно я оставлю дневник здесь? Не хочу его больше читать. -Конечно, – ответила Даша. – Я спрячу его на тот случай… В общем, если что – он будет у меня. Лиза кивнула. Она встала, натянула шапку. -Как там мама? -Нормально. Вышла замуж. -Хорошо. Я рада за неё. Правда рада. -А вы? -Что я? -Вы вышли замуж? -Нет. -Почему? «Потому что я тоже люблю его всю жизнь», – подумала Даша. Но ответила другое. -Некогда. Работа, сама понимаешь. Но, кто знает, как дальше сложится жизнь… Лиза кивнула. -Передавай Валере привет. -Хорошо. Я не сказала ему, про то увольнение. -И не надо. Ты, случаем, не беременна? Лиза впервые улыбнулась. -Да. А как вы догадались? Даша улыбнулась в ответ. -Не знаю. Подумала, что это было бы забавно. Поздравляю. Всё будет хорошо, слышишь? Лиза кивнула. Она вышла. А тетрадь в синей обложке осталась лежать на столе. Даша убрала её в ящик и посмотрела в окно. «Если ты смотришь на меня – я сделала всё, что смогла…». Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?