Оксана Шкурупий

— Ну и холодину заворачивает, Степаныч, ты погляди... Не к добру это небо желтеет, ох не к добру. — Да брось ты каркать, Игнат. Зима как зима. — Нет, ты послушай, как воет. Будто не ветер в трубе, а души неупокоенные. Бабка Василиса сказывала, что такая погода бывает, когда Лес сердится. — На кого ему сердиться-то? На нас, грешных? — А может, и на нас. Или на бирюка этого, Архипа. Видел я его вчера. Стоит у кромки леса, руками машет, будто с невидимками разговаривает. Тьфу, прости Господи. Точно накличет беду он на нашу Низину. — Злой ты, Игнат. И язык у тебя злой. А дед... он просто не такой, как все. — Не такой... Нелюдь он, вот что я тебе скажу. И звери его за своего держат, и погода его слушается. Вот помяни мое слово, Степаныч: пока он здесь, покоя нам не видать. В том суровом и забытом богом краю, где старые ели подпирают мохнатыми лапами низкое свинцовое небо, а ветер поет свои бесконечные, тоскливые песни в каменных ущельях, стояла деревня. Официального названия у нее, по сути

Ноябрь девяносто восьмого, холод такой, что пальцы не разгибаются. Ветер с дождем лупит по стеклам пазика, который ползет по маршруту как усталая черепаха. Внутри - давка, запах мокрых курток и перегара. Кира, худенькая двенадцатилетняя девчонка, стояла на задней площадке, вцепившись в ледяной поручень. В кармане пальто была дырка, утром она о ней не знала, а теперь поняла точно: единственная десятка, которую мама дала на проезд и булочку, провалилась в подкладку. Или выпала на улице. Она уже пальцами всю подкладку изнутри щупала - пусто. Автобус дернулся, зашипел тормозами, двери разъехались, и в салон, расталкивая людей, вошла кондукторша. Большая женщина с сумкой на животе. - Оплачиваем! За проезд готовим! - гаркнула она так, что Кира испугалась. Ехать до дома еще пять остановок, пешком через пустырь и гаражи в такой темноте страшно до жути. Кондукторша подошла вплотную. - Девочка, твой билет? Кира молчала, горло перехватило. Она просто смотрела на пуговицу на жилетке кондукторши и

Серёжа родился с редкой и очень опасной патологией — экстрофией мочевого пузыря, эписпадией. Вместо целого животика у малыша была зияющая рана, мочевой пузырь — вывернут наружу, лонные кости разведены в стороны. Первая операция прошла уже через неделю после рождения крохи. Родители верили, что врачи всё исправят. Но три операции в России не дали результата. Кости и ткани расходились снова и снова. Каждый раз — новая боль, новый наркоз, новый страх, что сын не выживет. «Все эти дни я жила в страхе за своего ребёнка. Каждый день я приезжала в реанимацию, сидела с ним, держала его маленькую, такую хрупкую и одновременно такую сильную руку, шептала, что всё будет хорошо…» — вспоминает мама Серёжи. ВЫ НУЖНЫ СЕРЕЖЕ! Наконец, семье посоветовали обратиться к ведущему специалисту в мире по лечению эписпадии — Николе Станоевичу. И наконец появился результат! Первый этап лечения прошёл успешно! Но теперь нужен второй, завершающий. Только он подарит Серёже нормальную жизнь. А пока мальчик живёт

Есть такое крылатое выражение «унижение паче гордости», по которому в своё время прошелся Фёдор Достоевский. Но тут пойдет речь о другом, о том, кто в сонме святых, просиявших в России, сияет особым теплым, радостным и близким каждому сердцу светом. Это преподобный Серафим Саровский. Его имя — синоним безграничной любви, детской веры и той духовной радости, что преображает мир вокруг. От купеческого сына Прохора Мошнина он прошёл путь до великого старца, к которому стекались тысячи, его жизненный путь стал воплощением евангельской истины о стяжании Духа Святого. Родившись в 1754 году в Курске, он с юных лет избрал путь служения Богу. Уйдя в Саровскую пустынь, он принял постриг с именем Серафим, что значит «пламенный», и всецело оправдал его своей горячей молитвой. Стремясь к предельному уединению, он удалился в лесную келью, где годы строгого поста и молитвы стали для него духовной школой. Здесь он совершал свои великие подвиги. По велению Царицы Небесной, затворник «открыл двери» сво

Чтобы по-настоящему обрести себя, порой нужно вернуться в самое начало. Туда, где воздух пахнет не выхлопами и бетоном, а хвоей, мокрой землей и дымом из печной трубы. Туда, где деревья помнят твои детские шаги, а бревенчатые стены старого дома хранят в своих щелях шепот предков. Именно этот путь — из сияния городских витрин в сумрак глухой тайги — избрала для себя Людмила Алексеевна Ивашова. Ее жизнь не разломилась, а скорее сложилась, как пазл, собравшись в цельную, хоть и непривычную глазу картину. Это история не о бегстве, а о возвращении. Не об отказе, а о глубочайшем принятии. Не о потерянной роскоши, а о найденном богатстве. Людмила родилась в 1950 году в карельской деревне Загубье. Название это звучало для постороннего уха почти зловеще — «загубленное место». Но для нее оно было синонимом рая. Деревня, затерянная на берегу бескрайнего Онежского озера, жила своей неспешной, вечной жизнью. Семь детей в семье рыбака Алексея Васильевича росли в строгости, труде и глубокой, не р