Нина Лебедева ( шокодей )

Автобус ушёл последний, и Игорь Алексеевич остался стоять у ворот колонии один. А прежде чем продолжим, друзья, напишите, из какого вы города — и чем вы сейчас заняты. Интересно узнать, как далеко разлетаются наши истории! Мороз схватил лицо, ноздри слиплись от холода, дыхание превратилось в белые клубы пара. Он поднял воротник старой куртки, которую выдали перед выходом, сунул руки в карманы и пошёл вдоль трассы. До ближайшего посёлка семь километров, там можно переночевать на вокзале, утром уехать в город. Семь лет назад его привезли сюда на воронке, в наручниках, между двух конвоиров. Сегодня он вышел с пакетом вещей и справкой об освобождении в кармане. Снег скрипел под ботинками. Редкие машины проносились мимо, обдавая снежной пылью. Игорь Алексеевич шёл и смотрел на звёзды. Их здесь было много, без городской подсветки небо казалось бездонным. Он вспоминал, как семь лет назад тоже смотрел на звёзды, но через решётку окна в следственном изоляторе, и думал, что жизнь кончилась. Со

Тихая больница Больница в нашем городке никогда не была местом сюрпризов. Серые стены, запах антисептика, уставшие врачи — всё как везде. Поэтому когда через автоматические двери в ночную смену вошла двенадцатилетняя девочка с младенцем на руках, дежурная медсестра Марина оторопела. Девочка была бледной, в слишком большой для неё куртке, но держала ребёнка с такой уверенностью, словно держала так всегда. Младенец, завёрнутый в поношенное, но чистое одеяло, тихо посапывал. — Мне нужен врач, — тихо сказала девочка. Глаза её были огромными, тёмными, и в них плавала такая взрослая усталость, что Марине стало не по себе. — Детка, что случилось? Где твои родители? — спросила Марина, подходя ближе. — Он дышит странно. Свистит, — девочка осторожно приоткрыла уголок одеяла, обнажив крошечное личико. Младенец действительно хрипел, его грудка быстро вздымалась. Марина, забыв про вопросы, тут же включила свой профессиональный режим. — Иди сюда, в смотровую. Сейчас вызову педиатра. Через

— Ну здравствуй, дочь Лешего... Голос старика прозвучал так тихо и сухо, словно это не человек говорил, а ветер ворошил прошлогоднюю листву у корней старого дуба. Звук, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. — Долго же ты ехала. — Двадцать лет, дядя Тогон. Целых двадцать лет, — ответила Галина, не оборачиваясь. Она стояла у капота остывающего внедорожника и смотрела на темную, почти черную стену леса, подступающую к самому забору. Ели здесь были такими высокими, что их верхушки, казалось, царапали низкое свинцовое небо. Этот лес не был похож на парки или пригородные посадки. Это была глухая, первобытная тайга — живой, дышащий организм, который смотрел на нее тысячами невидимых глаз. — Тайга умеет ждать, — старик подошел неслышно. Галина вздрогнула. Она забыла эту черту местных — двигаться беззвучно, не ломая веток, не шурша травой. Тогон опирался на посох из отполированного ветрами и временем можжевельника. Дерево в его руках потемнело и стало твердым, как кость. — Она в