Нина Домославская

Рудник закрыли три года назад. Товарищи разъехались – кто в город, кто к родне. Я остался. Мне пятьдесят два, дом крепкий, участок небольшой, дров хватает. Зачем куда-то ехать, если всё важное уже позади? Зима в Каменке-Верхней – дело серьёзное. Снег ложится в ноябре и не тает до апреля. Дороги заметает так, что до райцентра не проедешь. Связь пропадает. Остаёшься один на один с печкой и тишиной. Меня это устраивало. Привык. В то утро встал как обычно – в шесть. Растопил печь, поставил чайник. За окном белым-бело, ветер гонит позёмку. Нужно было дров принести из сарая. Накинул телогрейку, вышел. Старая дорога шла вдоль обрыва, петляла серпантином вниз. Раньше по ней автобус ходил, теперь не ходит никто. Опасно. Я шёл к сараю и краем глаза заметил движение. Остановился. Присмотрелся. Из-под сугроба, там, где дорога уходит в поворот, выползли двое. Щенок и котёнок. Рыжий щенок. Белый котёнок шёл рядом, прижимался боком. Они не бежали. Двигались медленно, останавливались, жались друг к др

Кот сидел на коврике у двери. Я замерла с ключами в руке. Рыжий, с белой грудкой, с обвисшим от старости животом. Левое ухо надорвано – ещё котёнком подрался с соседским псом. Тихон. Я не видела его семь лет. Он ушёл вместе с Григорием в ту мартовскую ночь, когда муж собрал чемодан и сказал, что уходит к другой. Забрал кота. Не объяснил – к какой другой, почему, что я сделала не так. Просто ушёл. А я стояла в коридоре в ночной рубашке и смотрела, как за ним закрывается дверь. Тихон сидел у него на руках и смотрел на меня через плечо. Будто извинялся. А теперь этот же кот сидел у моей двери и смотрел на меня жёлтыми глазами, в которых не было ни удивления, ни страха. Словно уходил на пять минут за хлебом. – Ты откуда? – голос сорвался. Кот поднялся, подошёл ко мне и потёрся о ногу. Его шерсть была влажной. На улице шёл снег – мокрый и тяжёлый. Я опустилась на корточки, провела рукой по спине. Тихон заурчал – тем самым низким урчанием, которое я слышала каждый вечер. Мы взяли его котёнк