Галина Ивненко(Тарасова)

«Триста граммов — это жизнь. Двести — это медленная смерть. А между ними — моя подпись на ведомости.» Июль сорок второго выдался душным. Наш городок — не Ленинград, не Москва, обыкновенный тыловой райцентр на Волге — изнывал от жары и тревоги. По ночам на западе полыхало зарево, и все знали: война совсем рядом. Я, Зоя Михайловна, заведующая хлебопекарней номер три, сидела в кабинете и смотрела на стопку бумаг. Цифры, цифры, проклятые цифры. Рабочим — шестьсот граммов. Служащим — четыреста. Детям — триста. Триста граммов хлеба в день. Много это или мало? Когда мой Ванечка был маленький, он за завтраком съедал полбуханки. Я ворчала: «Куда в тебя столько лезет!» А он смеялся, показывал измазанные в крошках щёки и просил добавки. Ванечка. Мой сын. Двадцать один год. Последнее письмо пришло в мае — корявые строчки карандашом, обрывок фронтового треугольника. С тех пор — тишина. Такая тишина, от которой хочется выть. В дверь постучали — робко, как стучат те, кто пришёл просить. На пороге сто

2005 год. Елизавета проснулась от крика за окном. — Пожар! Горит дом Ковалёвых! Вскочила с кровати, подбежала к окну. Небо над соседней улицей светилось оранжевым, языки пламени поднимались выше крыш. Сердце бешено заколотилось. Максим. Ольга. Катя. Накинула первое, что попалось под руку — куртку поверх ночной рубашки, сунула ноги в кроссовки, выскочила из комнаты. Тётя Вера, у которой гостила на зимних каникулах, спала в соседней комнате — старая, глухая, ничего не слышала. Елизавета выскочила на улицу, помчалась по морозу и забыла про расстегнутую куртку. Двести метров до поворота, потом ещё сто по переулку. Люди бежали со всех сторон, кто-то кричал в телефон и вызывал пожарных, другие смотрели и обсуждали. Елизавета обогнала группу соседей, свернула за угол — и замерла. Дом горел. Двухэтажный деревянный дом, в котором Максим с Ольгой снимали первый этаж. Огонь пожирал крышу, окна на втором этаже светились адским светом, дым валил чёрными клубами. Жар обжигал лицо даже на расстоянии