Лариса Белевич (Кондратенко)

Матвей точил топор. Вжик. Вжик. Вжик. Звук был монотонным, сухим, он заглушал вой ветра в печной трубе. Старик сидел на табурете посреди кухни, под единственной лампочкой, которая то и дело моргала от порывов ветра, грозясь погаснуть навсегда. На столе, придавленный граненым стаканом с остывшим чаем, лежал листок бумаги. Официальный, с гербовой печатью и синей подписью, похожей на кардиограмму мертвеца. «Уведомление о возбуждении исполнительного производства. Требование о добровольном сносе объекта капитального строительства… Срок исполнения: до 28 декабря». 28 декабря — это послезавтра. Матвей провел большим пальцем по лезвию. Острое. Этим топором он тридцать лет назад рубил сруб для бани. Этим же топором он колол дрова, когда они с Валей только въехали в этот дом. Валя тогда смеялась, таская воду из колодца, и говорила, что лучшего места на земле нет: лес стеной, тишина, ягоды прямо за огородом. Теперь Вали нет. Сердце не выдержало на третьем суде. Врачи «Скорой» сказали: «Обширный

Самолёт шёл на снижение, когда динамик хрипло ожил. – Уважаемые пассажиры, – голос командира был низкий, с лёгкой хрипотцой на первых словах. – Через минуту посмотрите в правый иллюминатор. Лёша Дубровин оторвался от телефона. Ему было тридцать два, он работал айтишником и летал этим рейсом раз пять за последний год – к тётке в посёлок под Новосибирском. И каждый раз слышал эту странную фразу. Но никогда не смотрел. Думал – реклама какая-нибудь. Или шутка экипажа. Или командир просто хочет, чтобы пассажиры отвлеклись от турбулентности. А сегодня посмотрел. Внизу проплывала тайга, серо-зелёная в феврале. Деревья стояли плотно, как солдаты на параде, – ели, сосны, редкие берёзы с голыми ветками. Потом тайга расступилась, и Лёша увидел овраг – широкий, глубокий, как шрам на теле земли. Снег на его склонах был испещрён следами – то ли лисьими, то ли заячьими. И на холме за оврагом стоял дом. Один-единственный. С синей крышей. Лёша прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. Сердце ёкнул