Надежда Шарыпова(Хмелева)

Георгий Иванович проснулся от того, что кто-то громко засмеялся в гостиной. Смех был наглый, пьяный, хозяйский. Так смеются люди, которые чувствуют себя полноправными хозяевами в чужом доме. Он открыл глаза. Под потолком всё так же медленно крутились лопасти вентилятора, и этот мерный гул уже въелся в голову за четыре года. Георгий Иванович попытался пошевелить левой ногой — нога не слушалась.

Ноябрь в этом году выдался злым. Он не просто шептал о зиме, он кричал о ней в щели старых оконных рам, выдувая последнее тепло из нашей «двушки» в спальном районе. Центральное отопление, как обычно, играло в партизан: трубы были едва теплыми, словно у остывающего покойника. Я сидела на кухне, завернутая в два махровых халата, и смотрела, как пар поднимается над кружкой с чаем. Мои пальцы, вечно мерзнущие, едва сгибались. В углу, рядом с холодильником, зияла пустота. Там еще вчера стоял наш спаситель — масляный обогреватель «Полярис», верный, тяжелый и горячий. — Марин, ну ты чего так смотришь? — голос Сережи донесся из комнаты. — Я же объяснил. У мамы в хрущевке вообще ледник. Она старенькая, ей нужнее. Сережа вошел на кухню, бодрый и, кажется, искренне не понимающий масштаба катастрофы. На нем были шерстяные носки, подаренные той самой мамой, Антониной Петровной, и старый свитер. — Сереж, — я постаралась, чтобы голос не дрожал от холода и злости. — Мы купили этот обогреватель на мои