Светлана Бондарева(Свидерская)

Мама вернулась с работы необычно оживлённая, с румянцем на щеках и какой‑то новой, незнакомой улыбкой – такой светлой, какой Рита не видела уже очень давно. Сердце девочки невольно забилось чаще – мама выглядела почти счастливой! – Ритуль, я сегодня познакомилась с таким замечательным человеком! – она повесила пальто на крючок и опустилась на корточки перед дочерью, взяла её маленькие ладошки в свои. – Его зовут Олег. Он работает в строительной фирме, очень серьёзный, надёжный мужчина. Рита тогда лишь кивнула, не до конца понимая, почему это так важно. Но мама сияла – её глаза блестели, а улыбка казалась почти волшебной. И этого было достаточно, чтобы и ей, Рите, стало радостно, будто внутри зажглась маленькая тёплая искорка надежды. Следующие несколько недель мама то и дело рассказывала про Олега: как он помог какой‑то бабушке донести сумки, как организовал сбор средств для детского дома, как умеет чинить всё подряд. Рита слушала, кивала, но в глубине души чувствовала какую‑то смутную

Ей снились теплые мамины руки. Почему-то лицо не снилось, да и не помнила она лицо, как-то размылось. Она просыпалась, вскакивала со своего сундука, на котором спала, как неваляшка. Вспоминала, что мамы рядом нет.  Сундук стоял в ногах постели отца и мачехи, ближе к выходу. Она косилась на шкаф у печки – все время хотелось есть. Но шуметь было нельзя. Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы. Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой.  Она ждала маму.  Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится ... мама.  Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять

В опустевшем доме пахло сыростью и забытыми вещами. Марина не включала свет третий день – ей было всё равно. Она приехала сюда не жить. Она приехала сюда ждать, пока всё закончится. Само. Бабушкин дом в Тополином стоял крайним на улице. Дальше – только поле, овраг и кладбище за берёзовой рощей. Когда Марина была маленькой, здесь жили сто семьдесят дворов. Теперь осталось тридцать. Из них два – заколоченные, в одном – глухая старуха, которая не выходила со двора, в последнем – кто-то пил, судя по звукам. Марина привезла с собой чемодан, коробку с документами и ничего больше. Квартиру в Москве она оставила Игорю – забирай, подавись. Он откупился от Марины. Машину продала. Деньги лежали на карте, которую она не собиралась трогать. Зачем? Она ела то, что нашла в погребе – бабушкины закатки трёхлетней давности. Огурцы горчили, но какая разница. Ночами она лежала на продавленном диване и смотрела в потолок. Не плакала. Слёзы кончились ещё в декабре, когда она подписала бумаги о разводе. Игор