Михаил Петрусевич

Я не люблю сказки. В детстве — да, но потом быстро понял: настоящая жизнь — это не золушка, а скорее филиал департамента боли. Особенно, если ты артист. Особенно — если тебя зовут Аркадий Райкин. Его имя гремело по всей стране. Народ валил в театр, как на исповедь. Он мог выйти на сцену, поднять одну бровь — и весь зал ложился. Казалось, у него всё: свой театр, жена — как из романа, сын — на сцене, слава, маски, овации. Но чем больше я копаюсь в его биографии, тем чётче понимаю — не жизнь это была, а нервный анекдот без счастливого конца. Сказка? Да. Только страшная. 17 декабря 1987 года Райкин умер. Три дня — молчание. Ни радио, ни телевизор, ни одного официального слова. Тишина, как на похоронах правды. Лишь на четвёртые сутки позволили опубликовать некролог. Не потому, что не было, что сказать. А потому что боялись. Его хоронили, как диверсанта гласности. Тихо, будто он что-то натворил. Он ведь был слишком опасен для эпохи, где официальной идеологией считалась ложь, а настоящая сати