Ева А

Начало https://dzen.ru/a/aYiIKt0riS8OB0x5?share_to=link Снежинки кружились в медленном, гипнотическом танце, плавно и невесомо опускаясь на землю. Казалось, сама тишина за окном обрела форму и летела белыми хлопьями. Ели, уже отяжелевшие от предыдущих снегопадов, снова укрывались пушистым покрывалом, словно в драгоценные оренбургские платки укутывались, готовясь к самым лютым холодам. Маленькая сторожка у ворот нахлобучила на себя снежную шапку и стала похожа на доброго, пригревшегося гнома. Издали доносился ритмичный, убаюкивающий звук: ширк-ширк, ширк-ширк — это дворник, как добрый часовой, методично расчищал дорожки, отвоёвывая у зимы островки порядка. И вдруг словно по мановению волшебной палочки, снег прекратился. Из-за серых туч робко, а потом всё увереннее выглянуло зимнее солнце, бледное, но невероятно яркое на фоне внезапной лазури. И мир взорвался миллиардами искр! Каждая снежинка, каждая веточка, покрытая инеем, засверкала, заискрилась, залилась алмазным светом. От ослепите

– Ба, я тебе сюрприз на Новый год приготовил, - улыбался внук, и в его глазах искрилась такая неподдельная, мальчишеская радость, что у Марии Фёдоровны сердце ёкнуло с тревожной нежностью. – Серёжа, ты меня пугаешь! - вырвалось у неё, и она, чтобы не дрожали колени, опустилась на стул. Старый стул тихо скрипнул, будто разделяя её смятение. – Ты же знаешь, не люблю я сюрпризов. В мои-то годы они редко бывают добрыми. – Не беспокойся. Это приятный сюрприз, клянусь! - Серёжа присел перед ней, взяв её морщинистые ладони в свои тёплые руки. - Ты же помнишь пионерский лагерь «Кораблик»? Ты там летом работала воспитателем. – Помню, - голос её смягчился, куда-то вглубь памяти поплыли отзвуки детского смеха, запах костра и сосновой хвои. - Потерей памяти ещё не страдаю. И что с тем «Корабликом» случилось? – Его выкупил предприниматель и сделал там базу отдыха. Я тебе купил путёвку туда на две недели. Отдохнёшь, с новыми людьми познакомишься, свежим воздухом подышишь. Ба, ну ты же любила приключ

Сквозь тягучий, ватный сон я услышала размеренный стук по стеклу. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Он вплетался в сновидения, как метроном, как стук колёс уходящего поезда — одинокий, настойчивый и чуточку тоскливый. Я проснулась, но тело было тяжёлым, как из свинца. Открыть глаза не было сил, будто веки приклеила та липкая усталость, что накапливалась неделями. И тогда сквозь дремотную завесу до меня донеслись голоса. — Кыш! Пошла отсюда! Вот привязалась! — это был старческий, высохший голос, прорезающий тишину, как ржавая пила. В нём слышались раздражение, суеверная брезгливость, будто в птичьем стуке таилась сама угроза. И ему ответил другой — мягкий, словно тёплый шёлк. — Да отстаньте вы от птички. Постучит и улетит. — Примета есть такая, весть птичка принесла. Может, худую. — А если добрую? — в этом вопросе звенела тихая, но упрямая надежда, словно молодая женщина отстаивала не просто птицу, а возможность чуда, крошечный шанс на хорошие вести в этом сером мире. Разговор замолк, остав

Дверь захлопнулась с таким глухим, окончательным стуком, будто захлопнулась крышка гроба. Катерина Борисовна прислонилась спиной к холодному дереву двери, и из её груди вырвался стон — не вздох облегчения, а настоящий стон, в котором смешалась выжатая, трясущаяся усталость. – Вот же стерва… стерва эта Наська, — прошептали белые, поджатые губы Катерины, но в мыслях бушевал ураган. Жаркая, едкая волна презрения подкатила к самому сердцу. Думала, я обрадуюсь? Сентиментальную слезу пущу? Катерина Борисовна резко выпрямилась, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Нет. Не дождётся. Ни одной слезинки. Ни капли слабости. Горькая, сухая усмешка скривила её рот: «Каяться в грехах…» – Не тут-то было, — прозвучало в тишине комнаты уже твёрдо и громко. — Ничего она от меня не получит. Ни покаяния. Ни имущества. Но воспоминания, как голодные вороны, всё-таки сами лезли в голову, клевали мозг своими чёрными клювами: «А помнишь?». Катерина Борисовна с силой провела ладонью по лицу, словно пытаясь

Утро выдалось хмурым, тоскливым, небо нависло низко и серо. К обеду забарабанил по стёклам дождь — мелкий, нудный, бесконечный. Он лил и лил, будто хотел смыть весь город. Рабочий день тащился мучительно медленно, а к его окончанию дождь не прекратился, лишь усилился, превратив улицы в мокрые, блестящие зеркала. Настроение было таким же промозглым и грустным, как погода за окном. Вечером в тишине квартиры, нарушаемой лишь стуком капель, зазвонил телефон. На экране высветилось имя, от которого в груди что-то ёкнуло: мама моего школьного друга Василия. Мы не общались годами. – Олег, здравствуй. Прости, что беспокою… — её голос звучал тонко, пронзительно, в нём дрожала плохо скрываемая тревога. — Тебе Вася не звонил? Я не могу дозвониться до него, и сам он не звонил сегодня. Ни разу. Мне так страшно, Олежек, что-то не так… Ледяная струйка страха пробежала по спине. – Нет, не звонил. Но вы не беспокойтесь, тётя Инна, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Я найду его. О

Вика проснулась оттого, что сердце колотилось где-то в горле, сухо и громко. Под веками — горячий песок. Она медленно открыла глаза, и сначала мир был просто размытым пятном, а потом в темноте проступили очертания чужой тумбочки, чужой шторы, чужой футболки на стуле. Взгляд упал на часы. Полпятого. Цифры светились безжалостным светом. Полпятого утра. На базе отдыха «Озёрная» — мёртвая, густая тишина, которую слышно только в предрассветный час. Она лежала, не двигаясь, слушая, как в ушах стучит кровь. Стыд. Он поднялся из самой глубины, из подвала души, горячий, удушливый, липкий. Он обволок её с головы до ног, как паутина. Она чувствовала его физически — жжение на щеках, тяжесть в животе, желание сжаться в комок, исчезнуть, рассыпаться пылью. «Какая же я дура», — прошептала Вика. Она осторожно села на кровати. Каждый звук казался предательски громким: скрип пружин, шорох ткани. Она должна была убраться отсюда. Сейчас. Пока все спят. Пока эти стены, видевшие её позор, не обрушились