Светлана Иванова ( Калинчук )

Калитка скрипнула – протяжно, на одной ноте, как всегда. Только раньше за этим звуком шли шаги Степана, а теперь я стояла одна, и скрип повис в мартовском воздухе. Дом за спиной был полон людей – поминки, третий день. Но мне стало тесно от голосов и от посуды, которую кто-то громко составлял в раковину, и я вышла в палисадник. Сорок пять лет мы прожили со Степаном. Он привёз меня сюда двадцатиоднолетней, из общежития при районной больнице, и первое, что сделал – подтянул петли на калитке. Она и тогда скрипела. Степан рассмеялся: «Пусть поёт, Воробушек. Буду знать, что ты вернулась». Так он звал меня – маленькая, макушкой едва доставала ему до плеча. Степан был широкий, громкий, заполнял собой любую комнату. Он говорил: у людей жёны – лебеди, а у меня маленькая, зато крепкая. И смеялся так, что стёкла дрожали. На следующее утро после поминок я проснулась в шесть, как привыкла за тридцать пять лет на скорой. Тридцать пять лет – это когда тело просыпается раньше головы. Ноги уже на полу,

Забудьте картинку, где казак возвращается домой, а его с повязанным платком скучающая русская красавица встречает у ворот. Донская станица — это совсем другое кино. До поры до времени женщины там были необычны и, прямо скажем, не московитской наружности. И причин тому несколько: от практичной необходимости до злой, но очень красивой истории, растянувшейся на столетия. Изначально донские казаки — это мужская, по сути, община. Беглые русские крестьяне, старообрядцы, авантюристы, «лихие люди» отправлялись в Дикое поле за свободой, а не за семейным счастьем. Женщин среди «вольных людей» практически не было. Стоял демографический кризис: род продолжать нужно, а взять невесту негде. Выкрутились просто — взяли тех, кого смогли. В XVI–XVIII веках у донцов до 90% браков было смешанным, причём не с русскими, а с восточными женщинами. Каждое морское путешествие за добычей несло в трюмах не только серебро. Пленницы — татарки, турчанки, «ясырки» (название от слова «ясырь» — добыча) — становились г

– Слышала, твой Миша уже давно к Полищук бегает, а ты всё делаешь вид, что так и надо, да? Или думаешь, если молчать, то само рассосется? – подруга не спрашивала, она утверждала, глядя прямо в глаза Ольге. В трубке повисла тяжелая тишина. Ольга тогда только рассмеялась в ответ, дескать, опять сплетни завистников. Ну не мог её Миша, тот самый режиссёр, который когда-то так красиво за ней ухаживал, просто взять и предать. Не мог же?.. Оказалось – ещё как мог. И не просто предать, а сделать это образом жизни на целых два десятилетия. Только вот Остроумова – это вам не хрупкая тростинка, которую ветер сломает. Она дождалась, когда дети встанут на ноги, собрала волю в кулак и... выставила мужа за дверь. А через три года весь театральный мир ахнул: их новая любовь – Валентин Гафт, тот самый остряк и брутал, который пятнадцать лет тайком на неё смотрел. Как дочке «врага народа» удалось стать народной любимицей, почему она промолчала два десятилетия и зачем ей понадобилось венчаться в больничн