Евгения Кирченко-Ляпунова

Мне было шестьдесят два года, когда в мою дверь позвонили в половине третьего ночи. Я уже не спала крепко — в том возрасте сон становится тонким, почти прозрачным. Лежала и слушала, как тикают часы на кухне, как гудит холодильник, как скрипит за окном старый каштан. Звонок был долгим. Не торопливым — именно долгим, как будто тот, кто стоял за дверью, и сам не был уверен, хочет ли он, чтобы ему открыли. Я накинула халат и пошла открывать. За дверью стояла Вика. Моя дочь. Которую я не видела почти четыре года. Она была в лёгкой куртке — мороз стоял под двадцать — и держала на руках что-то завёрнутое в синее байковое одеяло с утятами. Я узнала его сразу: это было одеяло, которое я вязала ещё когда была беременна ею самой. Хранила в чемодане под кроватью — на память. Из-под одеяла торчал крошечный кулачок. Совсем маленький — как лесной орешек. Ему было восемь дней. Я взяла его на руки. Он не проснулся — только причмокнул губами и зарылся глубже. И вот тут у меня задрожали руки.

Ночь тянулась медленно, как вязкая карамель. Света лежала на левом боку, глядя в темноту спальни, где знакомые тени давно стали частью обстановки. За стеной тихо гудел холодильник, а мимо окон иногда проезжали машины, рисуя полоски света на потолке. Кирилл снова уехал в командировку. Раньше она запоминала название каждого города и гостиницы, звонила ему вечером, представляла, как он идет по чужим коридорам с чемоданом. Теперь же она просто ждала его возвращения. На тумбочке рядом вспыхнул экран телефона. Света автоматически взяла телефон — подумала, что пришло рекламное сообщение или смс от мамы. Но это был Кирилл. Уведомление гласило: «Кирилл отправил фотографию». Она открыла чат. Фотография возникла на экране, и Света сначала не поняла, что именно видит. Потом разом осознала всё. Это было селфи. Молодая женщина примерно тридцатилетнего возраста, блондинка с нежными чертами лица и счастливой улыбкой. За её спиной видны были шторки стандартного гостиничного номера и кусочек ночного пе

Житейские истории Она пришла помочь по хозяйству чужой женщине, а нашла свою судьбу. Думала, что просто спасает сына. А через два десятилетия поняла: настоящий дом там, где тебя ждут. Чужая среди своих Юлия никогда не думала, что окажется в деревне. После развода бывший муж оставил ей только сына и чувство полной опустошенности. Своего жилья в городе не было, хорошей работы — тоже. Пришлось возвращаться к матери в деревню, в дом, где пахнет печным дымом и безысходностью. Мать жила одна, часто болела, денег не хватало. Выручала корова. Юлия продавала молоко дачникам и односельчанам. Вела хозяйство: таскала воду, колола дрова, помогала одиноким пожилым соседям. От тяжелой работы в свои тридцать она чувствовала себя старухой. Однажды соседка, тетя Клава, попросила помочь по хозяйству — брат приехал погостить, а ей одной не управиться, да и молока парного заказала. Юлия согласилась: лишняя копейка не помешает. Она как раз вошла в дом с трехлитровой банкой молока, когда увидела его. Высокий

Тайга в предгорьях Саян. Воздух прозрачен, как хрусталь, и каждый звук в нём разносится на мили. Именно поэтому Игнат, пробираясь по старой звериной тропе, услышал это ещё издалека. Не рёв. Не рык. А что-то среднее между стоном, скулежом и отчаянным, хриплым ворчанием. Звук, полный такой беспомощной тревоги, что у бывалого охотника, видавшего всякое, сердце ёкнуло. Он притормозил, скинул с плеча берданку и стал слушать, затаив дыхание. Звук повторился. Ближе. И шёл он не от земли, а словно снизу. Игнат осторожно, ступая бесшумно, как его дед учил, подобрался к краю небольшой, но глубокой карстовой воронки — «чёртова яма», как звали их местные. Подобные провалы в известняке были нередки, и звери в них попадали. То, что он увидел, заставило кр..вь отхлынуть от лица. На самом дне ямы, метрах в пяти-шести вниз, лежала огромная, темно-бурая медведица. Она была р..нена — на боку зияла страшная, рваная р..на, видно, от столкновения с кабаном-секачом или от браконьерской пули. Лапа неес