Светлана Бурцева (Руденко)

Вера умела договариваться. На работе — с клиентами, с подрядчиками, с кем угодно. Умела слушать, умела находить слова, умела выйти из неудобного разговора так, чтобы все остались при своём и никто не обиделся. Коллеги говорили: у тебя талант. Со свекровью этот талант не работал. Не потому что Тамара Николаевна была злым человеком. Как раз наоборот — она была добрым, искренним, деятельным человеком, который знал, как надо, и очень хотел помочь. Вот в этом и было всё дело. *** Ипотеку они брали три года назад. Не хватало на первоначальный взнос — немного, но всё-таки. Тамара Николаевна узнала и предложила сама, без просьбы: дам на взнос, и буду доплачивать каждый месяц сверху — чтобы быстрее закрыли, меньше переплатите банку. Олег согласился сразу, с облегчением — мама предлагает помощь, зачем отказываться. Вера хотела уточнить: — Тамара Николаевна, это помощь — или мы будем должны? Свекровь удивилась самому вопросу: — Конечно помощь. Вы же семья. Какие долги между семьёй! Вера кивнула.

Рыжий кот вышел из приоткрытой двери и посмотрел на меня так, будто ждал. Я стояла на лестничной площадке четвёртого этажа серпуховской хрущёвки, смотрела на экран телефона и злилась. Клиент не пришёл. Написал «буду через десять минут» сорок минут назад – и пропал. А я проехала восемьдесят километров от Подольска ради этого показа. Квартира на продажу была этажом выше, на пятом, и ключи от неё лежали у меня в сумке. Но без покупателя заходить смысла не было. Кот потёрся о мою ногу. Рыжий, пушистый, ухоженный – не уличный, точно домашний. И дверь за ним не закрыта, только прикрыта, щель шириной в ладонь. – Ты чей? – спросила я. Он развернулся и ушёл обратно в квартиру. Хвост трубой, походка ленивая. Хозяйская. Я осталась стоять на площадке. Десять лет работы риэлтором приучили меня к чужим квартирам. Я заходила в них каждый день – оценивала, фотографировала, прикидывала, как подать захламлённую двушку на Циане. Но в чужие квартиры без спроса не заходила никогда. Это не профессия, это гр

Я купила эту квартиру не потому, что мечтала о “своих сорока метрах”, как о трофее. Я купила её, потому что после развода мне нужно было место, где никто не хлопает дверью, не повышает голос и не решает за меня, как мне жить. Тогда мы с Даней были вдвоём. Ему было восемь. Он умел складывать носки в аккуратную стопку и спрашивать шёпотом: “Мам, ты не устала?” Я работала как проклятая, брала подработки, не ездила в отпуск, покупала мебель по частям. Сначала кровать. Потом стол. Потом нормальный шкаф, чтобы не хранить вещи в коробках. И у нас было тихое счастье. Не громкое, не показное. Наше. А потом появился Игорь. Он не был тем типом мужчин, которые приходят в жизнь с фейерверками. Он пришёл тихо. Принёс тёплый чай в термосе на скамейке у школы, пока я ждала Даню после продлёнки, и сказал просто: — Вы всегда так поздно забираете? — Я работаю, — ответила я настороженно. — Понимаю, — кивнул он. — Я тоже. Вы не против, если иногда будем ждать вместе? Мне… спокойнее так. Я посмотрела на нег

По случаю приезда важного гостя из столицы в небольшой избушке на окраине деревни собрался простой народ. На кухне что-то дымило и шкварчало. Посреди горницы стоял стол. Пахло запечённым гусем и блинами. — Гость-то наш, небось, уже на вокзале в Берёзовке? — сказала хозяйка дома Татьяна Петровна и поставила большое блюдо с нарезанной колбасой в центр стола. — Может, и на вокзале, — сказал хозяин дома Валентин Михалыч и поправил новенький галстук, который надел по случаю приезда. — А может, уже на подъезде к деревне. Кто ж его знает. Связи-то толком нет. — Бабушка, а колбаски можно? — к столу подбежал белокурый мальчишка и протянул руку к большому блюду. — Нет, не трожь, — сказала Татьяна Петровна. — Правильно бабушка говорит, — вмешался в разговор Валентин Михалыч. — Ты всю колбасу вытаскаешь, а потом гостя нечем будет встречать. Скажет: «голытьба деревенская». Так что брысь отсюда! Мальчик виновато опустил глаза и поплёлся в кухню. — А брат-то твой в столице кем работает? — обратился к