Ирина Шевкун

Стоял тот странный период поздней осени, когда лес уже не золотой, но ещё и не серебряный. Листва облетела, обнажив чёрный кружевной узор ветвей против свинцового неба. Воздух пах прелью, снежной сыростью и тишиной. Такой тишиной, что слышно, как падает последний лист с осины. Анна Ивановна шла по своей тропе не спеша, опираясь на палку-посох. Ей было под восемьдесят, но в лес ходила каждый день. «Проведать», — говорила она. Проведать берёзу-подружницу, что росла у ручья; старый дуб-великана; ель-королеву, под которой ещё в девках с первым поклонником тайком встречалась. Лес был её живой летописью, единственным собеседником после того, как похоронила мужа, а сын с семьёй укатил в город за тридевять земель. Она шла и вдруг замерла. Из-под корней вывороченной бурей сосны, из тёмного провала, доносился звук. Не птичий, не мышиный. Жалобный, тонкий, как струна. Писк. «Котёнок, — сразу подумала Анна Ивановна. — Бросили нелюди. Или мать-кошка под..хла». Осторожно разгрёб ладонями сырые

Саванна к югу от Замбези выгорала дотла. Стоял сентябрь – месяц, когда воздух дрожит от зноя, а земля трескается, жаждая первого дождя. На краю частного заповедника «Мопане», в домике смотрителя, жил Джейкоб ван Ренсбург. Потомок буров, человек с лицом, вырезанным из красного песчаника, и глазами цвета выцветшей на солнце джинсы. Он был здесь один уже пять лет – с тех пор как похоронил жену. Дети звали в Преторию, но он отмахивался: «Моё место здесь. Где тишина и где всё честно». Тишину ту ночи разорвал звук, от которого кр..вь стыла в жилах. Не рык. Даже не рёв. Это был стон – низкий, хриплый, полный такой нечеловеческой муки, что Джейкоб выронил книгу и схватился за сердце. Звук шёл с веранды. Он взял тяжёлый фонарь и стажёрский транквилизатор – на всякий случай. Рука не дрогнула. За годы он видел всё: раненых буйволов, гиен в капканах, леопардов с пулевыми ранами. Но то, что предстало его глазам, заставило его, закалённого африканера, отшатнуться. На деревянных половицах веранд