Рассказы Андрея. Ликбез.

Купюра была пятитысячная, новенькая, хрустящая — Артём Лещинский всегда носил только новые. Мятые вызывали у него чувство, близкое к физическому отвращению, как дешёвый одеколон или пластиковые окна в ресторане. — На, — он сунул деньги в смуглую ладонь, даже не глядя. — Только уйди, ради бога. Цыганка не ушла. Стояла на Ленинградском вокзале, прижимая к груди закутанного ребёнка, и смотрела так, будто Артём был не владельцем сети ювелирных магазинов «Лещинский и сыновья», а мальчишкой, стащившим яблоко с прилавка. — Денег мне твоих не надо, — сказала она низким голосом и протянула купюру обратно. — Я тебе правду скажу. Про невесту твою. Артём уже развернулся к выходу на перрон. «Сапсан» через двенадцать минут, бизнес-класс, кресло у окна. В Питере ждал поставщик с партией танзанитов, и настроение было приподнятое — Кира утром прислала фото с УЗИ, маленький кулачок на экране монитора, и подписала: «Знакомься, это мы». — Ребёнок, которого она ждёт, — сказала цыганка ему в спину, — не тво

Стук был такой, будто кто-то бился головой о дверь. Нина отставила кружку с остывшим чаем, машинально глянула на часы — без четверти два ночи — и замерла в коридоре, не дойдя до двери трёх шагов. За окном выло так, что батареи гудели в унисон с ветром. Метель началась ещё засветло и к ночи превратила двор пятиэтажки в белую пустоту. Стук повторился. Не в дверь — ниже. Кто-то скрёбся по дерматину, сползая вниз. — Кто там? Тишина, потом сиплое: — Помогите… Она приоткрыла на цепочку. На пороге, привалившись к косяку, стоял мужчина — огромный, в расстёгнутой куртке-бомбере, под которой расплывалось тёмное пятно. Рука прижата к левому боку, пальцы блестят. Лицо серое, скулы острые, по шее и запястьям — наколки. Глаза мутные, но живые, цепкие. — У вас свет горел, — выдохнул он и начал заваливаться вперёд. Нина успела подставить плечо. От него пахло кровью, железом и холодом. Двенадцать лет в районной больнице — ночные смены, «скорая», приёмный покой — научили её главному: сначала делай, пото

Нелли стояла в ординаторской, когда отец вошёл без стука и положил на стол приказ о переводе. Она прочитала: «Касимов Тимур Рашидович… фельдшерско-акушерский пункт… село Харахи, Цунтинский район, Республика Дагестан». Подняла глаза. Отец смотрел спокойно, как смотрят на пациента перед неприятным диагнозом. — Папа, ты не можешь. — Уже. Приказ подписан утром. Завтра он уезжает. Нелли перевернула лист. Печать, подпись, дата — всё настоящее. Вениамин Львович Ашкенази, главный врач областной клинической больницы, не привык шутить с документами. — Если позвонишь ему, предупредишь, попытаешься встретиться — у меня в сейфе лежит заявление от медсестры Поляковой. Она подпишет всё, что я попрошу. Статья двести девяносто третья, часть вторая. Это до семи лет, дочка. Ты же хирург, ты умеешь считать. Он вышел, притворив дверь аккуратно, без хлопка. Нелли села и долго смотрела на стену, где висел график дежурств. Фамилия Тимура стояла на завтра — ночная смена, кардиология. Он ещё не знал. Свадьбу на

Ашот ударил ногой в дверь — и петли хрустнули, как рёбра. Катя вскрикнула в темноте, коротко, по-птичьи. Марьяна метнулась к кровати дочери, закрыла собой — а из сеней уже лезли, тяжело дыша, воняя потом, мокрой робой и чем-то кислым, как от зверей, загнанных в нору. — Сиди. Не ори. — Ашот вошёл последним, подсвечивая фонариком. Луч прыгнул по стене, по Катиному лицу, по рукам Марьяны, стиснутым на одеяле. — Фельдшер ты, что ли? Марьяна молчала. — Табличка у тебя на двери. «Фельдшерский пункт». Читать умеем. — Он повёл фонарём по комнате: печь, кастрюля на плите, аптечка на стене. — Бинты, спирт, обезболивающее. Быстро. И лодка нужна. Есть лодка? За его спиной стояли двое. Один держался за левый бок — рубашка бурая, пальцы скользкие. Второй озирался, нервно, по-крысиному, облизывая губы. — Мама, — прошептала Катя. Ашот шагнул к кровати. Посмотрел на девочку, на её неподвижные ноги, на подушку, подложенную под колени. — Это кто? — Дочь, — сказала Марьяна. — Ходит? — Нет. Ашот кивнул, сл

Аркадий бросил папку на стол так, что кофе выплеснулся из чашки и залил документы. Секретарша кинулась вытирать — он махнул рукой, и она вышла, не оглядываясь. На экране телефона — фотография. Вера, его дочь, целует какого-то парня возле ветеринарной клиники на Бутырской. Парень в синей робе, руки в перчатках, на заднем плане — клетка с кошкой. Ветеринар. Его дочь — наследница строительной империи «АркадСтрой» — целуется с ветеринаром. Аркадий набрал Веру. Она сбросила. Он набрал ещё раз. — Пап, я занята. — Ты сейчас же приедешь ко мне в офис. — Я на паре. — Вера. Пауза. Он слышал, как она вздохнула — тихо, аккуратно, чтобы он не заметил. Но он замечал всё. — Через час буду. Она приехала через полтора. Села напротив, положила сумку на колени, смотрела прямо. Глаза — материнские, серые, спокойные. Мать Веры умерла, когда той было 11, и с тех пор Аркадий не мог смотреть в эти глаза без того, чтобы внутри что-то не сжималось. Но сегодня он смотрел. — Кто он? — Алексей. Ветеринар. Мы встре

Профессор Кедрин снял очки, протёр их полой халата и снова надел. Посмотрел на экран монитора так, будто тот показывал не анализы 6-летнего мальчика, а курс доллара в 98-м году. — Эдуард Павлович, — сказал он ровным голосом, каким обычно сообщают о смерти, — мы провели повторную биопсию. Результат подтверждён. У Артёма острый миелобластный лейкоз, четвёртая стадия. Эдуард Лещинский сидел в кожаном кресле напротив — седой, крупный, в костюме за 400 тысяч — и выглядел так, словно кресло под ним проваливается в пол. — Какие варианты? — Варианты... — Кедрин побарабанил пальцами по столу. — Я дам контакты клиник в Мюнхене и Тель-Авиве. Но вы должны понимать: с такими показателями шансы минимальны. Я не стану вам лгать. — Не стану лгать, — повторил Эдуард, и что-то в его голосе заставило профессора отвести взгляд. — Это я уже слышал. От 3 врачей. Одними и теми же словами. Он встал и вышел, не попрощавшись. В коридоре гематологического отделения пахло хлоркой и подгоревшей кашей из столовой.

Артём стоял в дверях и не мог вдохнуть. Настя — его Настя, которая 11 месяцев не чувствовала собственных ног, — стояла посреди комнаты, босая, на деревянном полу, и хлопала в ладоши. Рядом с ней на корточках сидел незнакомый мужчина лет 30, черноволосый, смуглый, и держал её за локти — страхуя, как держат ребёнка, который учится ходить. — Папа! — закричала Настя, и голос у неё был такой звонкий, такой живой, что Артём схватился за косяк. Мужчина поднял голову. Спокойные тёмные глаза. Ни испуга, ни виноватости — только ожидание. — Ты кто? — сказал Артём. Голос получился хриплый. Он пять часов гнал из Москвы, не останавливаясь, потому что не мог больше ждать. Рада сказала — десять дней. Он выдержал пять. — Данил, — ответил мужчина, поднимаясь. — Внук Рады. — Какой, к чёрту, внук? Настя уже ковыляла к нему — неуверенно, переваливаясь, но шла, шла на своих ногах, и Артём упал на колени прямо на пороге и обхватил её, и зарылся лицом в её волосы, пахнущие травами, и молчал, потому что говори

Ренат сел на скамейку у автовокзала, поставил спортивную сумку между ног и закурил. Сигарета была дрянная, из ларька, но после шести лет казённого табака даже это казалось праздником. Он выдохнул дым и посмотрел на телефон — старый кнопочный, выданный на выходе. На экране мигало одно сообщение: «Кафе „Якорь", через час. Жиган». Он мог не пойти. Мог сесть в автобус до Краснодара, устроиться грузчиком на рынок, снять комнату у какой-нибудь бабки за десять тысяч в месяц. Мог — но не стал. Потому что шесть лет в колонии учат одному: на воле без связей ты никто. А Жиган — это связи, деньги и план. У Жигана всегда был план. Кафе «Якорь» оказалось забегаловкой с пластиковыми столами и запахом подгоревшего масла. Жиган сидел в углу — грузный, седой, в кожаной куртке, которая была ему мала. Перед ним стояла тарелка с пельменями и стакан компота. — Ренатик, — он встал, обнял коротко, похлопал по спине. — Сядь. Ешь. Разговор будет длинный. Ренат сел. Жиган придвинул к нему меню, но сам сразу пере

Девчонка стояла посреди дороги, как столб. Босая, в длинной юбке до щиколоток, грязной настолько, что цвет угадать было нельзя. Руки раскинуты в стороны — не пускала. Рустам ударил по тормозам, «буханку» занесло на мокром асфальте, и она встала, чуть не ткнувшись бампером в худое тело. — Ты что, совсем? — он выскочил, хлопнул дверью. — Убьют же! Девчонка не отступила. Чёрные глаза — сухие, без слёз. Восемь лет, может, девять. Схватила его за рукав куртки и потянула к обочине. — Мама умирает. Пойдём. Пожалуйста. Пойдём скорее. Рустам посмотрел на часы. До военкомата в Твери оставалось сорок минут. Опоздаешь — контракт подпишет следующий. А следующего шанса у него не будет, потому что больше нигде судимого хирурга не ждали. Ни в одной больнице, ни в одной клинике, ни в одном медцентре от Москвы до Владивостока. Десять лет зоны — это клеймо, которое не смывается дипломом с отличием. — Где мама? Девчонка побежала. Он за ней — через канаву, через кусты, по тропинке вдоль лесополосы. Метров