Татьяна Палагина (Павлова)

Знаменитый советский актер Павел Луспекаев, как известно по национальности относился к древнему донскому субэтносу армянского народа. Появился на свет в армянском селе Мец-Сала (Մեծ Սալա - Большие Салы) на Дону, основанном армянами еще в 1779-м году. И на самом деле при рождении назван был Павлом Богдасаровичем Луспекяном. Павел Луспекаев смог бы навечно остаться в памяти народной, хотя б если просто сыграл лишь одну-единственную роль неподкупного таможенника Верещагина из знаменитого «Белого солнца пустыни». Однако в его послужном списке еще с десяток крупных ролей - тот же генерал Карраско в «Трех толстяках» по Юрию Олеше или Косталмед из «Республики ШКИД». Это при том, что Павлу Луспекаеву приходилось сниматься, превозмогая тяжелейшие боли в ногах. Сказался атеросклероз сосудов, последствия страшного обморожения, полученного в юности на зимнем фронте. Актер даже не мог иногда толком стоять во время съемок. А врачи вынуждены были отнять у него пальцы на ногах, затем обе стопы... Но

Лариса проснулась от того, что кто-то осторожно тронул её за плечо. Открыла глаза и увидела перед собой молодого парня в форме охранника торгового центра. — Женщина, вам нельзя здесь спать, — сказал он не грубо, но твёрдо. — Вставайте, пожалуйста. Она медленно поднялась со скамейки, поправила грязный пуховик и молча пошла прочь. Ноги ныли, в животе урчало от голода. Последний раз она ела вчера утром — кусок хлеба, который выбросили возле булочной. Лариса шла по улице, не разбирая дороги, и вдруг услышала приглушённый стон. Остановилась, прислушалась. Звук доносился откуда-то из-за мусорных баков. Она подошла ближе и увидела женщину, лежащую на грязном снегу. Та была без сознания, лицо бледное, губы синие. Лариса опустилась на корточки, потрогала запястье — пульс был, но слабый и редкий. Быстро расстегнула куртку женщины, приподняла свитер и замерла. На животе было мокрое пятно крови, довольно большое. Рана. Лариса машинально нащупала в кармане своего пуховика грязную тряпку, которую и

Анатолий Петрович проснулся в пять утра, как и каждый день последние тридцать лет. За окном было темно. Март в этом году выдался холодным – на стекле белела изморозь, и фонарь у конечной остановки горел размытым жёлтым пятном. Он сел на кровати. Тишина в квартире была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Сегодня последний день. На тумбочке стояла фотография. Чёрно-белая, уголок загнут – он всегда хотел отнести в мастерскую, да так и не собрался. На снимке Люба смеялась, щурясь от солнца. Ей было двадцать шесть. Навсегда двадцать шесть. Анатолий Петрович провёл пальцем по стеклу рамки. Холодное. – Всё, Люба, – сказал он тихо. – Отъездил. Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Движения были привычными, отработанными за годы. Чашка всегда одна и та же – синяя, с отколотым краем. Люба купила её на какой-то ярмарке ещё до свадьбы, и он с тех пор пил только из неё. Окна выходили на кольцо. Он видел свой автобус даже из дома – тёмно-синий, с жёлтой полосой по борту. Маршрут