Галина Павлюченко

Зоя Фёдоровна выжала тряпку и посмотрела на часы. Восемь вечера. Коридор второго этажа пуст, свет в кабинетах погашен, только аварийные лампы тлеют под потолком зеленоватым светом. Тихо. Так тихо, что слышно, как в подвале гудят трубы отопления. Она прошла мимо кабинета биологии. Мимо кабинета русского языка. Мимо учительской с её вечным запахом кофе и усталости. Остановилась у двери с табличкой «1-Б». Двадцать пять лет. Каждый вечер. Этот класс – последний. Она толкнула дверь, и та открылась со знакомым скрипом – петли просили смазки ещё при прошлом директоре, но Зоя никогда не жаловалась. Не хотела, чтобы сюда приходили чинить. Не хотела лишних людей. Двадцать восемь парт. Двадцать восемь стульев. Доска, протёртая до матовой черноты. Окна, за которыми январская тьма. И в правом углу, у подоконника, – жёлтое пятно размером с ладонь. Если не знать – примешь за разводы на побелке. Если знать – увидишь подсолнух. Зоя опустила швабру и присела на ближайший стул. Парта была маленькой, расс

Татьяна заглушила двигатель старого, видавшего виды внедорожника, который на последних пяти километрах натужно ревел, захлебываясь в снежной колее. Машина дернулась в последний раз, словно издыхающий зверь, и затихла. Тишина навалилась мгновенно, плотная, ватная, оглушающая. Вместе с затухающей вибрацией мотора исчезла и та тонкая, натянутая до звона нить, что связывала её с миром, откуда она сбежала. С миром, где остались бесконечные, выматывающие звонки заказчиков, требующих «вчерашнего» результата. Где остались гигабайты чертежей, горящие красным дедлайны в календаре, запах дорогого, удушливого парфюма в лифтах бизнес-центров, смешанный с едкой пылью гипсокартона на стройках. И — самое главное — там осталась пустая, гулкая квартира в престижном районе, где эхо недавнего развода звучало громче, чем работающий на полную громкость телевизор. Там, в городе, даже тишина была шумной: гул труб, шум соседей, далекий вой сирен. Здесь же тишина была первобытной. Ей было тридцать. Возраст, ко