Оксана Кравченко(Маркова)

1923 год. Войдя в поселковое управление, над которым редел красный стяг, Иван с грохотом распахнул дверь кабинета, что раньше служил спальней высланных Егоровых. - Сидишь тут, значит, с довольным лицом? Получил своё? - мужчина сверлил взглядом Петра, сидевшего за столом. - Ты чего Аленке моей наговорил? Петр, поначалу попытавшийся сохранить невозмутимость, почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал Ивана, знал и его крутой нрав. И по какой причине этот мужчина зашел сюда и теперь сверлит его ненавидящим взглядом, тоже знал. Наверняка Аленка отцу рассказала правду, но зачем? - Иван Григорич... - Ты что же, щенок, считаешь, что тебе всё можно? - Иван Григорич, если вы обо мне и об Алёне, так то ж с её согласия. - Ты совсем не понимаешь, что ли? Она девчонка молодая, ей всего девятнадцать годков, а тебе уж под тридцатник! У неё в голове один мусор, а ты ж вроде человек умный, как мне казалось! Неужто других баб не нашлось? Петр молчал, опустив глаза. Других, может, и много

Я впервые увидела его, когда он лежал лицом в подушку и тихо плакал, будто боялся, что его услышат. В комнате детдома стоял тот самый запах — смесь стирального порошка, старой мебели и чего-то, что сложно объяснить. Может, одиночества. Я пришла туда просто помочь: привезли вещи, игрушки, сладости. Обычный волонтёрский день, ничего особенного. По крайней мере, я так думала. — Пойдёшь со мной в младшую группу? — спросила воспитательница. — Конечно, — ответила я. Я ожидала шум, беготню, крики. Так и было. Дети играли, спорили, кто-то смеялся. А он — нет. В углу стояла кровать. Маленький мальчик лежал на боку и плакал. Без истерики. Тихо. Почти беззвучно. — Это Сашка, — сказала воспитательница шёпотом. — Четыре года. Недавно привезли. Я подошла осторожно. Всегда боюсь навредить. Вдруг нельзя? Вдруг испугается? — Привет, — сказала я тихо. — Можно рядом посижу? Он не ответил. Только плечи дрогнули. Я села. Просто сидела. Минуту. Две. В такие моменты время тянется странно — вроде немного, а

На четвёртое утро Максим понял, что еды больше нет. Он стоял перед пустым холодильником и смотрел на полки, где ещё три дня назад лежали сосиски и хлеб. Сейчас там была только бутылка кетчупа и засохший огурец. Максим потянулся к огурцу, взял его. Помял в руке — мягкий, склизкий. Положил обратно. В шкафах тоже ничего не было — всё, что нашлось, братья съели вчера вечером. Он открыл еще один шкаф. Пустой. Потом еще один. Тоже пустой. Засунул руку в дальний угол — может, там хоть крошки какие-нибудь. Ничего. Максим опустился на пол прямо перед холодильником и обхватил голову руками. В груди все сжалось. Костя плакал на диване. Ему было всего четыре года, он не понимал, куда делась мама и почему так хочется есть. Лёша сидел рядом и молчал. Семилетний мальчик уже понял, что плакать бесполезно, но от этого голод не проходил. — Макс, я хочу есть, — тихо сказал Лёша. Максим поднялся с пола, закрыл холодильник и отошел к окну. Ему тоже хотелось есть. От голода сводило живот, во рту пересохло