Надежда Кулаевская Фадеева

Толик, точнее Анатолий Семёнович, проработал в этой больнице всего три месяца. Для кого-то это было бы пустяком, почти разминкой перед настоящей жизнью, но для него эти недели тянулись как отдельная эпоха. Это были первые месяцы после получения диплома, первые дни, когда знания перестают быть теорией и превращаются в ответственность за чужую боль, страх и надежду. Он боялся так, что иногда ловил себя на желании спрятаться за чужой спиной. Он вспоминал, как легко всё сходилось в тетрадях и учебниках, как уверенно получались схемы лечения и цепочки диагнозов, и как иначе это ощущалось в реальности. В реальности перед тобой не абзац из методички, а человек, который смотрит так, будто ты обязан знать ответ на всё сразу. Но со временем выяснилось, что всё не так страшно, как ему рисовалось. В нужный момент в голове всплывало именно то, что было нужно, а руки переставали дрожать. Поначалу он носился со своими выводами к более опытным коллегам, показывал записи, уточнял, перепроверял. Однако

Крепко скроенный мужик в расстёгнутой куртке-аляске ввалился в ЗАГС. Регистраторша хотела было одернуть наглеца, выгнать из кабинета, как вслед за ним с двумя кульками на руках вошла маленькая женщина местной национальности.  – Ох! Какие красивые женщины у нас работают в органах ЗАГС! – он остановился, как будто остолбенел от красоты регистраторши, уставился на нее блестящими черными глазами, – Это ж надо! Думал, тут бабка какая, а тут... Регистраторша заправила волосы за уши, немного покраснела, засмущалась. Но потом взглянула на девушку и нахмурилась: – Вы по какому вопросу? – Мы-то, – он как будто и забыл – по какому он вопросу здесь, посмотрел на девушку, подошёл к столу, начал выкладывать конфеты, шампанское, – Это Вам! Знал бы, что тут такая красота, цветы б прикупил. Звать Вас как?  Регистраторша уже косилась на спутницу, но та стояла тихо, опустив глаза, смотрела на детей ... *** Судьба занесла Георгия сюда – на Камчатку, в небольшой, самобытный поселок расположенный на побереж

Рита ненавидела эту трассу. Двадцать километров разбитого асфальта, ни одного фонаря, вечно шастающие лоси и дальнобойщики, которые неслись так, будто за ними черти гнались. Каждую среду и субботу она ездила здесь — сначала на работу в ночную смену, потом обратно, в родной посёлок, где её ждал только холодный дом и вечно недовольный отец. В то утро было особенно тяжело. Ночью на молокозаводе сломалась линия розлива, пришлось перебирать вручную, спина затекла, глаза слезились от усталости. Рита вела старенькие «Жигули» на автомате, почти не глядя на дорогу, — за семь лет она выучила каждый ухаб, каждую выбоину. И вдруг в свете фар мелькнуло что-то белое. Рита нажала на тормоз, машину занесло, она едва не влетела в кювет. Выматерившись сквозь зубы, высунулась в окно и замерла. На обочине, вжавшись спиной в грязный снежный бруствер, сидела девочка. Маленькая, лет семи, в лёгком осеннем пальтишке, явно не по погоде, без шапки, без варежек. Коленка разбита в кровь, на щеке — грязный развод

Я потеряла сумку в пятницу утром, четырнадцатого марта. Знаете, как бывает – вроде всё собрала, всё проверила, а потом жизнь просто берёт и делает тебе подножку. И ты летишь кубарем, не понимая, как оказалась на земле. Но я забегаю вперёд. В то утро будильник не зазвонил. Телефон разрядился ночью – я забыла поставить на зарядку. Проснулась от солнца в глаза. Посмотрела на часы на стене и похолодела. Без двадцати девять. А мне на работу к девяти, и ехать сорок минут. Плюс переход через улицу, плюс эскалаторы в метро, плюс дойти от станции до офиса. Я вскочила. Натянула первое, что попалось под руку. Схватила сумку – ту самую, коричневую, потёртую, с молнией, которая заедала уже полгода. Всё собиралась починить и никак не могла найти время. – Чёрт, чёрт, чёрт, – бормотала я, запихивая ноги в сапоги. На улице было холодно. Март в Москве – это всегда обман. Вроде весна, а ветер такой, будто январь не закончился. Я побежала к метро. Переход у «Первомайской» длинный, с жёлтыми плафонами под

Тридцать лет назад она сделала самый страшный выбор в своей жизни — отказалась от новорождённой дочери прямо в роддоме. Всё ради карьеры, свободы и бегства от тяжёлого прошлого. Валентина построила успешную жизнь, отгородившись от той истории железной дверью, и думала, что прошлое никогда её не нагонит. Но судьба готовила свой счёт. Попав на операцию в элитную клинику, она видит лицо хирурга — и мир рушится. В глазах этой уверенной в себе женщины, спасшей ей жизнь, она узнаёт собственные черты и ту самую, никогда не гаснущую боль. Три десятилетия молчания, невысказанных слов и правда, способная исцелить или убить. Она отвернулась однажды. Готова ли она встретиться взглядом теперь? Тусклый свет зимнего утра едва пробивался сквозь запотевшее окно палаты. Валентина лежала неподвижно, прислушиваясь к монотонному пиканью кардиомонитора и тихим шагам за дверью. Её рука, пронизанная катетером, лежала на шершавом больничном одеяле. Всё тело было тяжёлым, чужим, подчиняющимся не ей, а лекарства