Лорочка Маркова (Пастушкова)

Месяц без вестей стал самым страшным в жизни Елены. Федя обычно писал раз в неделю, хоть пару слов. Коротко, сухо, но это было. "Жив, здоров. Работаем". "Целую. Скучаю". "Всё хорошо". Эти скупые строчки были глотком воздуха, ниточкой, связывающей с сыном. А потом ниточка оборвалась. Первая неделя прошла в тревоге, но Елена успокаивала себя: может, связи нет, может, учения, может, запрет на сообщения. Вторая неделя — она уже не находила себе места, звонила Веронике каждый день, но та тоже ничего не знала. Третья неделя — они обе молчали в трубку, потому что говорить было нечего. — Коль, — сказала Елена на исходе третьей недели. — Я больше не могу. Я с ума сойду. — Я знаю, Лена, — ответил Николай. — Но мы должны держаться. Ради него. — А если его нет? Если он... — она не могла произнести это слово. — Не смей, — твёрдо сказал он. — Не смей даже думать. Он жив. Я чувствую. Елена хотела верить. Цеплялась за эту веру, как за соломинку. *** На четвёртой неделе позвонила Вероника. Голос у неё

Рассказ Николай Иванович полгода не выходил из дома. Нет, хлеб он покупал, мусор выносил и даже раз в две недели ходил в поликлинику за рецептами. Но это не считается. Это было движение без души: маршрут «подъезд — магазин — подъезд», глаза в пол, разговоры по минимуму. Друзья-ровесники давно повымерли. Сын звонил по воскресеньям, задавал дежурные вопросы про давление и погоду, вздыхал в трубку и обещал приехать «как-нибудь на выходных». Обещал уже полгода. Тридцать лет жизни ушло с Верой. Она была голосом в квартире, запахом пирогов, причиной включать телевизор по вечерам. Без нее тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Николай Иванович сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на запотевшее окно. Ему казалось, что жизнь закончилась и теперь остается только ждать. Но жизнь, как назло, продолжалась. В пятницу вечером в дверь настойчиво застучали. Стук был уверенный, хозяйский — так стучат только те, кто не сомневается, что их впустят. На пороге стояла соседка снизу, Г