наталья сухачева (золотова)

В коридоре клиники обычно шумно: кто-то шипит из переноски, кто-то скулит из-под стула, кто-то нервно жмёт поводок так, будто это ручник в «Жигулях» на горке. Но в тот день шум был другой — с характерным грохотом стула и громким: — Фу! Сидеть! Немедленно сидеть! Я как раз нёс в процедурную кружку с чаем и коварным пирожком, который все дружно «не едят после шести». Пирожок тут же стал неактуален: в конце коридора крупная собака на поводке стояла, как натянутая пружина, прижав уши, оскалившись и глядя в одну точку. Хозяйка — высокая женщина в сером пальто — чуть ли не висела на поводке, пытаясь удержать его от броска. Точка, в которую он смотрел, была вполне конкретная: мужчина в куртке и с папкой подмышкой. Ничего особенного — таких у нас в Москве тысячи. Но собака, похоже, считала иначе. — Простите! — женщина почти задыхалась. — Он так никогда… Он добрый! Я не знаю, что на него нашло! Мужчина отшатнулся к стене и поднял руки, как при аресте. — Вы что, совсем с ним не справляетесь? — в

Иван Ильич всегда считал, что у дороги есть свой голос. Не тот шум мотора, к которому привыкаешь за сорок лет за рулем, и не свист ветра в боковых зеркалах. Это было что-то другое — низкая, едва уловимая вибрация, которая поднималась от асфальта, проходила через огромные колеса тягача, через рулевую колонку и отзывалась где-то в груди. Сегодня этот голос был печальным. Или, может быть, это просто самому Ивану было грустно. Кабина его огромного тягача, который он ласково называл «Ласточкой», была его домом, его крепостью и его единственным верным другом на протяжении последних пятнадцати лет. Внутри пахло старой кожей, крепким чаем с бергамотом и немного — соляркой, запахом, который въедается в кожу дальнобойщика навсегда. На приборной панели не было фотографий, только маленький деревянный образок, подаренный покойной женой много лет назад, да вытертая плюшевая собачка с одним глазом — талисман, найденный им на стоянке в далекой молодости. Иван Ильич посмотрел на одометр. Цифры, казало