Галина (Хошева)Коноплева

Утро того дня не предвещало беды. Тая помнила, как выглянула в окно кареты и увидела бледное, морозное солнце, поднимающееся над верхушками сосен. Она помнила, как пар валил изо рта ямщика, сидевшего на козлах, как позвякивали бубенцы на тройке лошадей, как хрустел снег под полозьями. Обычное зимнее утро. Обычная дорога. Обычная ссылка. Она поправила складки тёплого, но всё же недостаточно тёплого для дальней дороги платья из тёмно-синей парчи, расшитого серебряными нитями. Матушка когда-то говорила, что этот цвет делает её глаза похожими на ночное небо. Тая усмехнулась этому воспоминанию. Теперь эти глаза смотрели на проплывающий мимо лес без всякого интереса, лишь с горькой обречённостью. Двадцать лет. Целых двадцать лет она прожила в этом мире, и последние десять из них — в столице, при дворе её величества, фрейлиной. Балы, приёмы, шёпотки за спиной, интриги, тончайший шёлк платьев и холодный расчёт кавалеров, ищущих выгодной партии. Она научилась улыбаться, когда хотелось п

Лесная избушка, затерянная на отшибе, вмиг наполнилась холодным, грубым светом снаружи и запахом страха. Пока один детина, лицо которого застыло в гримасе благочестивого ужаса, надевал на худые запястья Марьи холодные, грубо скованные кандалы, другой, тот, что выбивал дверь, швырнул на пол пучок высушенных трав, обрывок старого вышитого полотенца с неведомыми знаками — «улик». — Не трожь это! —

Не родись красивой 133 Начало Через месяц Оле выдали первую зарплату. Двадцать четыре рубля легли в ладонь. Ольга смотрела на них, словно боялась, что сейчас у неё отнимут, скажут, что ошибка, что это не ей. Но деньги оставались с ней. Заработанные. Выстраданные. И от этой простой мысли у неё вдруг стало на душе светло. — Гляди-ка, Ольга-то у нас улыбаться может! — поддели её доярки. — Деньги-то спрячь подальше! — тут же шепнула Антонина, подойдя ближе. — Да домой беги скорей. Сегодня получка — народ всякий шастает. Прижмут где в переулке, и не заметишь, как денег лишишься. Домой Оля влетела раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с тем сиянием в глазах, которого баба Арина у неё ещё не видела. — Ты чего это такая? — только и успела спросить старуха. Ольга подошла к столу, вынула деньги и положила их перед хозяйкой. — Вот, — сказала она, и голос у неё дрогнул от радости. — Теперь мы богаты. Баба Арина сначала посмотрела на купюры, потом на Ольгу, потом снова на деньги. Медленно перекрестилась.

Я не люблю поезда. Не боюсь – просто не люблю. В них слишком много чужих голосов, чужого чая в подстаканниках и чужих историй, которые никто не просил рассказывать. А ещё в поездах всегда пахнет одинаково – железом, чистым бельём и чем-то дорожным, для чего нет отдельного слова, но каждый узнает этот запах с закрытыми глазами. Но Женька позвонила в среду и сказала, что без меня ремонт в её владимирской квартире превратится в стихийное бедствие. Занавески не те, обивка на стульях лопнула, а мастера, которого она нашла по объявлению, вот-вот закончит с мебелью и ему нужно будет отдать ткань на сиденья. В общем, без меня – никак. И я поехала. Потому что Женька – это Женька, а бедствия лучше предотвращать, чем разгребать потом. Тимофей остался дома – четырнадцать лет, уже вполне самостоятельный. Суп в холодильнике, кот накормлен, уроки якобы сделаны. Я решила поверить. На Курском вокзале было людно. Пятница, вечер, полстраны куда-то едет. Я протиснулась в вагон, нашла своё место у окна и з

РАССКАЗ. ГЛАВА 1. Утро в Заветном занималось медленно, как и положено в таежной глуши, куда почта идет месяц, а вести из больших городов долетают вместе с перелетными птицами. Солнце, поднявшись над вековыми кедрами, долго не могло пробить плотную завесу тумана, стелющегося по низинам. Река Заветная, давшая имя деревне, дышала холодом, и белая пелена клубилась над водой, цепляясь за прибрежные