Светлана Гусева (Харитонова)

Я увидел его лежащим на обочине, в том самом месте, где он сидел каждый день последние тринадцать лет. Тарзан не встал, когда я остановился – обычно он поднимал голову, смотрел на машину, ждал пока я открою дверь. Сейчас он лежал неподвижно, лапы вытянуты вперёд, морда на снегу. Только хвост чуть дёрнулся, когда я захлопнул дверь машины. Узнал звук моих шагов. Мороз бил в лицо. Ветер с трассы нёс мелкую снежную пыль, она забивалась в глаза, садилась на ресницы. Я подошёл ближе, присел рядом с собакой. Протянул руку – шерсть была холодная, жёсткая от инея. Погладил по голове, нащупал под пальцами знакомый шрам на левом ухе. Старая метка, ещё с тех времён, когда Тарзан был молодым псом. Сердце сжалось. – Тарзан, – позвал я тихо. – Ну что ты. Надо домой. Холодно здесь. Собака открыла глаза. Посмотрела на меня – мутный, почти слепой взгляд. Не встала. Я провёл рукой по её боку – рёбра выпирали под шерстью, каждое можно было сосчитать. Дыхание было тяжёлое, с хрипом. Горло перехватило. Тр

Глеб Вениаминович всегда считал, что страх имеет запах. За двадцать пять лет службы в военной авиации он научился различать его оттенки: запах раскаленного металла при отказе двигателя, кисловатый душок озона во время грозового фронта, едкий пот молодого штурмана, впервые попавшего в нештатную ситуацию. Но в тот дождливый вторник страх пах иначе. Он пах хлоркой, стерильными бинтами и дешевым растворимым кофе из автомата в коридоре онкологического центра. Глеб сидел в глубоком кожаном кресле напротив профессора медицины. Человек, который сотни раз смотрел смерти в лицо сквозь фонарь кабины истребителя, сейчас чувствовал себя маленьким, беззащитным мальчиком. — Давайте так, доктор, — голос Глеба прозвучал неожиданно сухо и твердо, хотя внутри всё сжалось в тугой ледяной ком. — Все и сразу. Всю правду. Я военный человек, мне не нужны розовые сопли и утешения. Я готов принять любой расклад. Профессор, пожилой мужчина с глубокими морщинами усталости вокруг глаз, тяжело вздохнул. Он снял очк