Татьяна Анненкова

Рамку я заметила в дальнем углу развала, под стопкой пожелтевших журналов. Потемневшее дерево, резьба по краю, остатки позолоты. Красивая. Старая. Именно такие я искала для нового проекта – квартира заказчицы требовала винтажных деталей, а я знала, что настоящий винтаж не подделать. Воскресная барахолка на окраине города собирала странных людей. Пенсионеры продавали то, что копили десятилетиями. Молодые перекупщики высматривали дорогие вещи, которые можно было перепродать втрое дороже. А такие, как я – дизайнеры, коллекционеры, просто любители старины – рылись в развалах в поисках чего-то особенного. – Сколько? – спросила я у продавца, грузного мужчины в растянутом свитере. Он сидел на раскладном стуле и курил, глядя куда-то мимо покупателей. – Триста. Там внутри фото какое-то, не вынимал. Берёте – ваше. Я повертела рамку в руках. Под стеклом – чёрно-белый снимок. Двое. Мужчина и женщина, молодые, на фоне деревянного дома. Она смеётся, он смотрит на неё. Шестидесятые, судя по одежде и

В 1978 году жители Советского Союза, как обычно, украшали елки, готовили оливье и планировали встречи с своими близкими. Никто и не предполагал, что вместо зимней сказки страну накроет экстремальный холод, который войдет в историю как одно из самых тяжелых климатических испытаний за весь период наблюдений. В последние дни декабря 1978 года на территорию СССР обрушился мощный арктический антициклон. Его силу метеорологи позже назвали ультраполярным вторжением, так как столь холодные воздушные массы крайне редко продвигаются так далеко на юг. Привычная зима внезапно сменилась настоящей ледяной катастрофой, парализовавшей жизнь целых регионов и навсегда оставшейся в памяти миллионов людей. Хотя зимние морозы в СССР никого не удивляли, в конце декабря ситуация резко изменилась. Температура начала снижаться стремительно, и уже к 30 числу европейская часть страны оказалась в настоящей морозной ловушке. В Ленинграде столбики термометров остановились на отметке минус 34 градуса, что стало

Я проснулась от тишины. Это звучит странно – просыпаться от отсутствия звука. Но когда семь лет подряд ровно в три часа ночи за стеной начинает играть скрипка, привыкаешь. Тело запоминает ритм. Мозг встраивает его в сон. И когда ритм ломается – ты просыпаешься. Я лежала в темноте и смотрела на потолок. Зелёные цифры будильника показывали 3:47. Сорок семь минут тишины. Это было неправильно. Семь лет назад, когда я только начала слышать эту музыку, я злилась. Ходила к соседу, стучала в дверь. Он открывал – невысокий мужчина с сутулыми плечами и длинными узловатыми пальцами. Смотрел на меня так, будто не понимал, чего я хочу. – Музыка, – говорила я. – Каждую ночь. В три часа. Я не могу спать. Он молчал. Потом кивал и закрывал дверь. А на следующую ночь скрипка играла снова. Я вызывала участкового. Писала жалобы. Участковый приходил, разводил руками: – Формально нарушение есть. Но он пенсионер, живёт один, никого не трогает. Что я сделаю – штраф выпишу? Ему всё равно. Соседи по подъезду то