Серафима Овчинникова-хамадулина

Она мыла полы, когда он вошел. Ведро с водой, тряпка в руках, юбка подоткнута, чтобы не замочить. Аксинья подняла голову и замерла — на пороге стоял граф. «Чудный Троицын день, — запишет он в дневнике тем же вечером. — Видел Аксинью. Очень хороша. Влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь». Льву Николаевичу Толстому было тридцать лет, Аксинье Базыкиной, урожденной Аникановой — двадцать три, женщина была замужем за извозчиком Михаилом, который пропадал в Москве по полгода — многие крестьяне занимались отхожим промыслом, выплачивая господам оброк деньгами. Граф Толстой еще за десять лет до этого записал про себя: «Я не пропускал ни одной юбки. Это было мое главное преступление». Сейчас молодой писатель увлекся всерьез. Через некоторое время в дневнике появилось: «Был у нее. Она не прогнала. Я пропал». От этой связи замужняя крестьянка Аксинья родила сына Тимофея. Ребенок был от Толстого, сомнений в этом не было никаких. Михаил Базыкин тогда по полгода не появлялся дома, и о

Месть бывшему. Расплата за гордость В двадцать семь лет Катерина выходила замуж не по любви. Она выходила замуж, чтобы сделать больно другому. Всё началось с сообщения. Её парень Денис, с которым они встречались два года, прислал сухое: «Извини, я устал. Мы расходимся». Без встречи, без объяснений, без права голоса. Просто строчка текста, после которой мир рухнул. Но не от боли. От унижения. Катерина сидела на кухне с бутылкой дешёвого вина, смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает обида. Она всегда была королевой. В школе — первой красавицей. В институте — той, за кем бегали толпами. А теперь какой-то Денис, самоуверенный мачо с привычкой смотреть на других девушек, посмел её бросить? Да ещё в мессенджере? — Ну нет, — прошептала она, сжимая телефон. — Ты пожалеешь. И тогда она вспомнила про Артёма. Артём был её тенью. С первого класса он ходил за ней хвостиком: носил портфель, покупал шоколадки, ждал после тренировок. В школе над ним посмеивались. «Тёмка-подкаблучн

Лес в тот год стоял сырой и неприветливый. Октябрь только перевалил за середину, а по ночам уже подмораживало, и тонкий ледок затягивал лужи на просеках. Листва почти облетела, только дубы ещё держали ржавую, скрюченную листву, которая шуршала на ветру, как старая бумага. Птицы улетели, зверьё попряталось, и тишина стояла такая, что слышно было, как падают последние жёлуди — тук, тук, тук, словно кто-то невидимый отсчитывал время. Степан стоял на крыльце своего дома. Дом был старый, вросший в землю по самые окна, с почерневшими от времени брёвнами и замшелой крышей. Когда-то здесь жил лесник — ещё до войны, до всех перемен. Потом дом пустовал, зарастал диким малинником и крапивой, пока Степан не набрёл на него пять лет назад. Он тогда только вышел, и идти ему было некуда. Дом стал спасением — не от холода и голода, с этим он бы справился, а от людей. От их взглядов, вопросов, от их молчаливого суда. Здесь его никто не трогал. Изредка заходили грибники, но, увидев хмурого мужика с

Глава 1 Беда, как говорится, не приходит одна - спустя полгода после похоронки на отца слегла Акулина Ивановна. Это случилось весной 1943 года. Боль в животе и в ногах делали её почти беспомощной, всю работу на себя Валя взяла, так же, как и заботу о сестренке. Не хотела она отправлять Зою в соседнюю деревню к бабушкам и дедушкам - там и так ртов достаточно, а в такое тяжелое время, когда каждая крошка хлеба на счету, она даже думать не смела о том, чтобы Зоиньку им привести. Зое хоть и было семь лет, взрослая вроде бы, многие в те годы уже за младшими следили, но все же шебутной девчонка росла, за ней нужен был глаз да глаз, чтобы беды не случилось. Сколько уж раз на волоске она была от той беды... И частенько Валя брала сестренку с собой. В семилетняя Зоя сидела в тракторе и слушала, как грохочет железо. А Вале было спокойно, что она здесь сидит, а не носится с мальчишками по деревне без пригляда. Иногда Валентина слушала, как Зойка поет. Тоненьким голоском, себе под нос, те песн