Татьяна Ларина

История о девочке, которой суждено было умереть — и о коте, который напомнил её сердцу, как жить. Тишина в детской реанимации Научного центра педиатрии в Москве была не из тех, что утешают. Это была тяжелая, давящая тишина — тишина ожидания конца. Та, в которой каждый звук кажется лишним, а каждый вдох — одолженным. Цифровые часы на стене показывали 03:14. В палате 402 единственным источником света были мигающие экраны мониторов, окружавшие маленькую металлическую кроватку. В центре лежала трехлетняя Маша. Она казалась пугающе крошечной среди трубок, проводов и датчиков. На ней была любимая белая пижама с мордочками мультяшных героев и розовыми сердечками — последняя отчаянная попытка родителей сохранить хоть каплю нормальности в нескончаемом кошмаре. Кожа Маши была цвета фарфора, почти прозрачная, холодная на ощупь. Её грудь поднималась и опускалась все реже, с длинными пугающими паузами между вдохами. Врачи называли это «идиопатическое ухудшение». Медицинский способ сказать: мы не з

🌲Часть 1. Юрий жил один в тайге, с некоторых пор он полюбил уединение. Проблемы с семьёй и на службе привели его к такому нестандартному решению - к одиночеству в тайге. Но однажды его затворничество было нарушено. Стая волков окружила его хижину. Однажды он услышал рядом с домом странный звук, он был похож на треск ломающейся под сапогом ветки. Юрий не двигался он сидел у почти остывшей печи держа в огрубевших ладонях кружку с холодным чаем. Второй звук был глубоким утробным, от него завибрировали не только доски полу ну и что-то внутри в самой груди. Это было рычание не злобное, но полное неоспоримый силы. Юрий медленно поставил кружку на стол. Вой снова повторился ни как одинокий плач заблудившегося зверя, а многоголосый слаженный хор, от которого казалось задрожали вековые сосны вокруг его хижины. Фото из Яндекса Юрий встал, в привычной тишине он не зажёг лампу, а подошёл к маленькому заиндивевшему окну. Протёр ладонью крохотный кружок и замер в темно

— Ну и холодину заворачивает, Степаныч, ты погляди... Не к добру это небо желтеет, ох не к добру. — Да брось ты каркать, Игнат. Зима как зима. — Нет, ты послушай, как воет. Будто не ветер в трубе, а души неупокоенные. Бабка Василиса сказывала, что такая погода бывает, когда Лес сердится. — На кого ему сердиться-то? На нас, грешных? — А может, и на нас. Или на бирюка этого, Архипа. Видел я его вчера. Стоит у кромки леса, руками машет, будто с невидимками разговаривает. Тьфу, прости Господи. Точно накличет беду он на нашу Низину. — Злой ты, Игнат. И язык у тебя злой. А дед... он просто не такой, как все. — Не такой... Нелюдь он, вот что я тебе скажу. И звери его за своего держат, и погода его слушается. Вот помяни мое слово, Степаныч: пока он здесь, покоя нам не видать. В том суровом и забытом богом краю, где старые ели подпирают мохнатыми лапами низкое свинцовое небо, а ветер поет свои бесконечные, тоскливые песни в каменных ущельях, стояла деревня. Официального названия у нее, по сути