Галина Мандрыкина(Ксейдинова)

Я встретила ее в ноябре. Худая, в потрёпанной куртке. Она сидела на лавочке и грызла хлеб у входа в часовню. Я шла ставить свечи за мужа и дочь — как почти каждую субботу уже пять лет. Прошла мимо девушки, остановилась, вернулась. — Ты здесь живешь? — спросила я. Она подняла голову. Глаза серые, пустые. Лицо бледное, скулы острые. — Не совсем, — ответила она хрипло. — Ночую в сторожке. Дядя Петя разрешает, когда особенно холодно. — А днем? — Хожу. По городу. Ищу работу. Или просто сижу здесь. Тут тихо. Я присела рядом: — Как тебя зовут? — Поля. — Сколько тебе лет? — Двадцать два. Она выглядела на шестнадцать — измученная, голодная, потерянная. — Где родители? — Нет их, — она отвернулась. — На небесах давно. Из детдома сбежала в шестнадцать. С тех пор как-то так. Я смотрела на эту девочку и думала о своей дочери. Она была бы сейчас ровесницей этой Поли, если бы не авария десять лет назад. — Слушай, — сказала я. — У меня есть старый дом. За городом, на окраине. Давно заброшен. Муж хотел

— Всем привет! — от двери заорал Артём, проворачивая ключ в замке. Его приветствие утонуло где-то в общем гуле родительского дома: справа на кухне орал мамин рок, в конце коридора из одной комнаты пищали мультики, которым подпевали близняшки, а из другой комнаты орала какая-то подростковая альтернативщина непонятно на каком языке, и, кажется, там кто-то то ли дрался, то ли тягал гири. Только из зала, что справа по коридору между кухней и комнатами, ничего не было слышно. Отец работал как всегда. Естественно, Артёму никто не ответил. Только хрюкающий Джо выбежал навстречу. Довольный мопс капал слюной и быстро-быстро вилял хвостом. — У вас здесь всё как всегда, да? — Артём потрепал пса за ухо и принялся стягивать с себя высокие кеды. Тугие шнурки всегда занимали много времени, поэтому Артём ковырялся с ними посреди коридора, согнувшись в три погибели. — Тёмка-артёмка-а-а-а! — услышал Артём, прежде чем его повалили на пол две кудрявые шестилетки, — ты пришёл! пришёл! Сёстры навалились на

Валентина Петровна копалась в мусорном баке возле торгового центра, когда к ней подошла охранница. — Бабуль, ты чего тут делаешь? Проваливай отсюда! — грубо сказала девушка в форме. — Я сейчас, девонька, сейчас, — Валентина Петровна не отрываясь продолжала рыться в отходах. — Вот только картонку заберу. На сдачу пойдет. — Да какая сдача? Иди в приют, там хоть покормят! — Не нужен мне ваш приют, — старушка вытащила несколько картонных коробок и аккуратно сложила их. — Я не бомжиха. У меня квартира есть. Охранница фыркнула и ушла. Валентина Петровна собрала свою добычу и поплелась домой. Шла медленно, волоча за собой большую клетчатую сумку на колесиках. Прохожие обходили ее стороной, морща носы. Что тут такого? Она же не воняет. Просто одежда старая, потертая. Да и зачем ей новая, когда эта еще носится? Дома Валентина Петровна разобрала картон, сложила в угол прихожей. Завтра с утра отнесет в пункт приема. Рублей двести дадут, не меньше. На хлеб хватит. Села на продавленный диван и вк

Вот уже два года жизнь Натальи напоминала не жизнь вовсе, а затяжную, изматывающую войну. Здесь не объявляли перемирий, не вывешивали белых флагов, и надежда на спасение таяла с каждым рассветом. Это не было красивой фигурой речи, которой женщины любят украшать свои жалобы подругам за чашкой чая. Нет, это была суровая, черная реальность, пропитавшая каждый день липким страхом и глухой, бессильной злобой. «Господи, только бы не сегодня. Только бы пронесло», — с этой мыслью Наталья открывала глаза каждое утро. Она просыпалась не как любимая жена, а как начальник гарнизона в осажденной крепости, судорожно проверяющий, целы ли еще стены. У этой войны было имя — Инна. Женщина, появившаяся в их глуши словно из ниоткуда, с холодной, пугающей методичностью решила, что семейное счастье Натальи — это всего лишь хрупкий заборчик, который ничего не стоит снести пинком изящного сапожка. Инна действовала не как тайная любовница, прячущая глаза и шарахающаяся от чужих взглядов. Она вела себя как з

— Кирилл, мне очень плохо... — Оль, как ты мне надоела. Ну выпей таблетку. Я не могу всё бросать и мчаться к тебе по первой прихоти. — Я же никогда не беспокоила тебя... Мне кажется, у меня начались роды. — Оль, до родов ещё три недели. Не выдумывай. В любом случае, я сейчас в аэропорту. Я же говорил, у меня командировка. Скорую вызови. — Кирилл! Но в трубке послышались короткие гудки. Из глаз Олеси катились слёзы. "Как же так? Это же его ребёнок. Как?" Олеся набрала номер скорой: — Пожалуйста, кажется, я рожаю. Мне очень плохо... Она с трудом назвала адрес — и всё. Вокруг наступила темнота, тишина и блаженство, потому что больше не было больно. Доктор тихо вошёл в реанимацию, подошёл к пациентке, потом повернулся к медсестре: — Как дела? — Никаких изменений. Такая молоденькая... Врач ещё раз посмотрел на приборы и вышел. Нашёл старшую медсестру: — Галина Сергеевна, нужно позвонить мужу этой девочки или кому-то из родственников. — Да, Игорь Павлович, я как раз собиралась это сделать.