Андрей и Инесса Прокофьевы

Мать позвонила через месяц после похорон. – Заберёшь Тимофея? – спросила она. – Мне тяжело одной. Я молчал. Сжал телефон сильнее. Тимофея я помнил – рыжий, старый, всегда спал на коленях у отца. Двенадцать лет прожил с ним, с самого котёнка. – Завтра заеду, – сказал я. Положил трубку. Ком встал в горле. Руки дрожали. Я не был на похоронах отца. Когда мать звонила месяц назад, я сказал что не смогу приехать. Работа. Дела. Она не стала настаивать. Мы не разговаривали три года. С того дня, как мой бизнес прогорел. Отец вложил туда последние деньги – продал гараж, взял кредит. А я всё потерял за полгода. Когда пришёл к нему, он сказал только: "Я же говорил, что это риск". И всё. Больше мы не общались. Он ждал извинений. Я ждал чего-то своего. Никто не позвонил первым. Утром поехал к матери. Дом стоял на окраине, двухэтажный, с покосившимся забором. Я вырос здесь. Калитка скрипнула так же, как двадцать лет назад. Мать открыла сразу. Постарела. Седые волосы собраны в пучок, глаза красные. –

Антонина Петровна измеряла жизнь не днями, а пенсией. Тринадцатого числа — получка, двадцать пятого — оплата коммуналки, первого — крохотный остаток на «прочее». «Прочее» — это чай, хлеб, иногда яйца, раз в месяц куриная спинка на суп. Её мир сузился до размеров однокомнатной «хрущёвки» на окраине города, где обои отставали углами, а из крана сочилась ржавая вода. Дети? Сын в другом городе, живёт своей жизнью, звонит раз в месяц, голос озабоченный, вечно спешащий. Внуки выросли, им интересны свои гаджеты. Муж ум..р десять лет назад, и с тех пор тишина в квартире стала физической субстанцией — густой, пыльной, давящей. Её главным ритуалом был поход в магазин. Не в ближайший ларёк, где всё дорого, а за два квартала, в старый универсам, где по средам делали скидки пенсионерам. Она шла медленно, опираясь на палочку, экономя силы. Мир за окном был ей неинтересен — чужие лица, чужие машины, чучий гул жизни, к которой она не принадлежала. Однажды, возвращаясь в сумерках с тяжёлой авоськой

Кота я заметил не сразу. Три дня он сидел у третьего пути, и три дня я проходил мимо – мало ли бродячих животных на станции. Но на четвёртый что-то заставило меня остановиться. Табло над головой мигнуло: «17:42, Северск – Берёзовая, прибытие». Кот поднял голову. Крупный, полосатый – рыжее с чёрным вперемешку. На шее красный ошейник, поблёскивает жетон. Поезд прогрохотал мимо платформы, не останавливаясь. Кот проводил его взглядом, потом медленно опустил голову и остался сидеть. Я посмотрел на часы. Без трёх минут шесть. Смена заканчивалась через час. – Домой бы шёл, – сказал я коту, сам не зная зачем. Он даже ухом не повёл. *** Двадцать три года я работаю на станции «Берёзовая». Начинал сцепщиком, потом выучился на дежурного. Здесь всё по расписанию: поезда, смены, перерывы. Мне так проще. Когда знаешь, что будет дальше, легче дышать. После Мишкиной операции это стало особенно важно. Два месяца назад ему вырезали что-то из головы – врачи объясняли, я кивал, но слова пролетали мимо. Зап