Клава ВилковаМухачева

Я стояла в дверях палаты и не решалась войти. Плечи сами поднялись к ушам – старая привычка, от которой так и не удалось избавиться за тридцать четыре года. В медкарте значилось: Рощин Аркадий Львович, восемьдесят один год, последствия ишемического инсульта, паралич нижних конечностей. Ещё одна фамилия. Ещё один пациент в инвалидной коляске. Три года я работала в пансионате «Сосновый берег», и каждый понедельник начинался одинаково – новая палата, новая карта, руки в перчатках, голос ровный. Я научилась не привязываться. Первой пациенткой была Валентина Сергеевна, семьдесят два года, перелом шейки бедра. Через три месяца она умерла от пневмонии. Я тогда не спала двое суток. Потом поняла: если каждый раз так – меня не хватит на год. И перестала запоминать лица. Но в этой палате было кое-что непривычное. На стене, прямо напротив кровати, висела фотография в тёмной деревянной рамке. Молодой мужчина в чёрном фраке, рука вытянута вперёд, корпус развёрнут. Рядом – женщина в платье с широкой

История одной материнской любви В деревне Городец случилось событие — забеременела Верка Соколова. Тридцать лет бабе, а туда же. — Срам-то какой! Пузо на нос лезет, а она глаза мозолит, улыбается! Я бы сквозь землю провалилась, — тарахтела баба Зина, вытряхивая половик на крыльце. — Сейчас, Зинаида, молодёжь безнравственная пошла. Им лишь бы своего добиться, а что люди скажут — плевать, — поддакнула соседка Тамара, поправляя цветастый платок. — А от кого хоть понесла-то? — сунула нос любопытная Нинка, продавщица из сельпо. — Да был тут один... — заговорщицки понизила голос баба Зина. — Клуб наш ремонтировали, бригада из города приезжала. Там мастер был, видный такой, чернявый. Она к нему и прилепилась. А он, говорят, семейный. Уехал — и поминай как звали. — Ох, дура! Надо было паспорт смотреть и алименты выбивать! — авторитетно заявила Нинка. — Кудахчете, куры? — кряхтя, присел на лавочку дед Матвей. — Куры, дед, по дворам сидят, а мы дела государственные обсуждаем! — отрезала