Аниса Галявутдинова(Нуруллова)

Веру нашу в деревне все знают. Баба она видная, статная. Шаг чеканит - земля гудит. Всегда улыбчивая, всегда приветливая: сумочку свою холщовую через плечо перекинет и пошла по дворам пенсии да письма разносить. Только вот в избу к себе она никого не пускала. И в сердце тоже. Замок там висел пудовый, ржавый от выплаканных когда-то слёз. А ведь помню я её совсем девчушкой, тонкой да звонкой. Росла она в доме строгом, зажиточном. Отец её, покойный ныне, нраву был крутого, тяжелого. Шаг вправо, шаг влево - наказание. Не девка росла, а солдат в казарме. Вера, как голубка в тесной клетке, всё в окошко на волю смотрела. И как только наш Мишка к ней посватался - уцепилась за него, как утопающий за соломинку. Думала, вырвется из-под отцовского ремня, хозяйкой в своём гнезде станет, дышать начнёт. Эх, молодость, слепая ты пора... Не разглядела девка в спешке, что из одной клетки прямиком в другую упорхнула. Мишка-то, надо сказать, мужик был домовитый. Не пьющий, работящий, двор полная чаша, ск

Знаете, я всегда считал, что в истории Великой Отечественной мы знаем всё. Многие события тех времён освещены в сотнях книг и фильмов. Но несколько лет назад я случайно наткнулся на фотографию в музее: мужчина в маскхалате, рядом олень, а на заднем плане тундра. Подпись гласила: «Боец оленетранспортного батальона». Честно говоря, сначала не поверил своим глазам. Представьте себе Заполярье 1941 года. Температура минус сорок, полярная ночь, бездорожье на сотни километров. Техника работала с трудом - и автомобили, и танки. Даже лошади в таких условиях быстро выбивались из сил. А оборона в этих местах продолжала идти, людям нужны были припасы, продовольствие, медикаменты. И вот тут-то помогли те, о ком мало известно в официальных хрониках - ненцы, ханты, манси, саамы со своими оленьими упряжками. Северный олень проходит 40 километров в день по такой местности, где любая техника встанет через полкилометра. Грузоподъёмность до 300 килограммов на нарту. Абсолютная бесшумность. Автономность

– Ох, я после выходных никак не очухаюсь, а ты, Леха, как автомат. Алексей ничего не ответил Николаю, только улыбнулся, продолжая перекладывать блестящие готовые детали в ящик. Весело пели станки, шумно работал вентилятор в оконной фрамуге. Работалось в цехе сегодня легко. И была у Лешки для этого своя причина. Даже когда вдруг загудел заводской гудок на обед, он удивился – за мечтами о хорошем быстро пролетело время. Замолкал цех, выключались соседние станки. Он остановил свой старенький, мокрый, словно вспотевший, станок и пошел к выходу. Алексей был крупный, широкоплечий, на нем едва сходилась спецовка. И он привык стесняться этой своей крупности, оттого немного сутулился, стараясь быть, как все. Николай догнал его в проходе меж станками. Они часто вместе обедали. Дружбы меж ними не случилось. Франтоватый городской Коля и деревенский скромный и стеснительный Лешка были очень разными. Но с самого начала Николай как будто взял над ним шефство в вопросах адаптации к условиям городск

– Примерьте, вам идет. Она вздрогнула и сразу убрала платье от груди, будто я застала ее за чем-то неприличным. – Да нет, что вы. Я просто посмотреть. Женщина была уже немолодая. В светлом, слишком тонком для весны плаще, с аккуратно убранными волосами и той особенной осторожностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших ничего не задевать – ни вещь, ни человека, ни чужое терпение. Она держала темно-синее платье за плечики и смотрела не на меня, а в зеркало. Не на себя даже – на то, как ткань ложится по фигуре, если просто приложить. Как будто на минуту примеряла не платье, а какую-то другую жизнь. Ту, в которой можно не считать деньги до кассы. – Примерьте, – повторила я. – В примерочной свободно. Она улыбнулась смущенно: – Да мне, наверное, уже не по возрасту. И тут я узнала ее. Не сразу по лицу – оно изменилось, стало тоньше, строже, будто все лишнее время давно с него ушло. Узнала по голосу. По этой тихой манере оправдываться, когда никто не обвиняет. По тому, как она держал