Ольга Редькина ЛИХАЧЁВА

Снег пошёл внезапно, как это часто бывает в начале декабря — только что небо было серым, но спокойным, и вдруг закружило, завертело, залепило лобовое стекло белой мутью. Дорога, и без того неширокая, сузилась до двух полос, зажатых между высокими еловыми лапами, и казалось, что машина плывёт в белом тоннеле, где нет ни верха, ни низа, ни горизонта. Андрей Ильич вёл старенький УАЗ, который в деревне ласково называли «Буханкой», и всматривался в дорогу с той особой сосредоточенностью, какая приходит к водителю в непогоду. Ему было шестьдесят два, и сорок из них он проработал лесником в этих краях. Он знал каждый поворот, каждый овраг, каждую звериную тропу. Но снегопад был такой силы, что даже он начинал тревожиться. В машине, на заднем сиденье, сидели трое. Его внуки: старшая, двенадцатилетняя Маша, десятилетний Коля и самая младшая, пятилетняя Аленка. Родители уехали в город по делам и оставили детей у деда на выходные. Андрей Ильич решил свозить их на дальний кордон, показать зимни

Людмила молча смотрела на три огромных чемодана, перегородивших её прихожую, и чувствовала, как внутри что-то тихо, но необратимо ломается. Не с треском, не с грохотом, а как лопается тонкий лёд на весенней реке — почти беззвучно, но путь назад уже закрыт. — Наташа поживёт у нас пару месяцев, пока с жильём не определится, — сказал Константин таким будничным тоном, каким обычно сообщал, что купил хлеб. — Не обсуждается, Люда. Это моя сестра. Золовка Наталья уже стояла посреди гостиной с таким видом, будто оценивала помещение для будущего ремонта. Она обводила взглядом стены, потолок, гардины и едва заметно кривила губы — мол, небогато, но сойдёт. А за её спиной, прислонившись к дверному косяку, стояла Зинаида Михайловна — свекровь. Её лицо выражало ту самую фальшивую скорбь, которую она надевала всякий раз, когда нужно было продавить своё. — Людочка, ты же не откажешь? — голос свекрови лился, как патока. — Наташенька в такой сложной ситуации. Ей некуда идти. Мы же семья, в конце концов.

- Антон, стой! – кричала Лена в открытое окно. Но парень её не слышал. Он уже сел в свою машину и завёл двигатель. Тогда Лена схватила телефон и бросилась к двери. А пока бежала по ступенькам с четвертого этажа на первый, несколько раз набирала его номер. Вот только на её звонки Антон тоже не отвечал. А сама она в тот момент думала только об одном: «Только бы успеть!» Небеса услышали её молитвы. Когда Лена, словно вихрь, вылетела на улицу, Антон ещё прогревал мотор. Заметив её без верхней одежды, он очень удивился и опустил стекло: «Что случилось? На тебе лица совсем нет!» - У тебя… У тебя там… Лена так запыхалась, что не могла ничего нормально объяснить. Вместо этого она упала на колени и полезла под машину. И плевать ей было на грязный снег под коленями и на безобразные мокрые пятна на джинсах. Когда же она вылезла обратно с худым облезлым котом в руках, Антон стоял рядом и с недоумением на лице смотрел на неё. - Лен, ты что делаешь? Что это ты за концерт устроила? Я вообще-то на

– Ну, что там? Говори скорее! – Игнат нетерпеливо переминался с ноги на ногу, едва дождавшись, пока жена выйдет из кабинета врача. Он то и дело поглядывал на часы, нервно постукивал ногой по полу и сжимал кулаки – так сильно ему хотелось услышать заветные слова! В груди бушевала целая буря: надежда смешивалась с тревогой, а нетерпение почти лишало рассудка. Ну же, ну… Третий шанс! Судьба не может так жестоко со мной обойтись в третий раз! Мальчик! Обязательно мальчик! Я ведь так этого хочу – передать ему всё, чему сам научился, показать мир, воспитать настоящего мужчину… Регина медленно вышла в коридор. Её бледное лицо, дрожащие губы и потухший взгляд сразу сказали Игнату всё без слов. Сердце будто ухнуло куда‑то вниз, а в груди разливалась горькая пустота. “Опять… Опять девочка. Почему? За что?” Она остановилась в двух шагах от него, сжала пальцами ремешок сумки и тихо, почти неслышно, произнесла: – У нас будет девочка. Лицо Игната мгновенно окаменело. Губы сжались в тонкую линию, бро

— Дашенька, творог свежий завезли, надеюсь? Галина Ивановна стояла у кассы с тряпичной сумкой, в которую всегда укладывала покупки в одном и том же порядке: хлеб на дно, молоко сбоку, сверху — что помягче. Дарья знала эту сумку как свою. — Утренний, Галина Ивановна. Я вам отложила, он на нижней полке, за кефиром. — Вот умница. А то в прошлый раз взяла у Зинаиды в соседнем — кислый, хоть плачь. Васька и тот отвернулся. — Васька у вас разбалованный. — Васька у меня единственный мужчина, который четырнадцать лет не подвёл. Имеет право капризничать. Дарья улыбнулась и пробила чек. Галина Ивановна аккуратно отсчитала мелочь — не потому что жалела, а потому что привыкла знать каждую копейку. Бывшая учительница, семьдесят девять лет, спина ещё прямая, глаза острые. Из тех старушек, которые скорее язык проглотят, чем попросят помощи. Приходила она почти каждый день, ближе к одиннадцати, когда в магазине тихо. Брала немного — хлеб, молоко, иногда яйца. Но задерживалась всегда. Пару слов о пого