Ольга Редькина ЛИХАЧЁВА

Он привык, что в его доме всё происходит по расписанию. В семь утра — тихо срабатывают датчики, включается мягкий свет в коридорах. В семь пятнадцать — на кухне уже пахнет кофе, хотя сам он почти не пьёт: желудок давно «сдался» вместе с нервами. В восемь — доклады: охрана, водитель, помощник. И всё это — не про богатство, не про роскошь. Это про попытку удержать жизнь в рамке, чтобы она не расползалась, как мокрая бумага в руках. Но вот уже полгода рамка не держала. Потому что в комнате на втором этаже лежала Ника — его внучка. Девочка с тонкими запястьями и огромными глазами, которые будто умели смотреть сразу в прошлое и в будущее. Ей было двенадцать. И врачи произносили то слово, от которого у взрослых женщин иногда не хватает воздуха — «безнадёжно». Сначала он спорил. Потом платил. Потом кричал. Потом молчал. Он привозил профессоров, организовывал консилиумы, отправлял анализы в Москву, в Германию, в Израиль — куда угодно, лишь бы кто-то написал: «Есть шанс». Но бумаги возвр

Галина Ивановна не находила себе места. С самого утра она бесцельно бродила по своей уютной, заставленной фикусами и цветущей геранью квартире. Старенькие настенные часы с маятником, подарок покойного мужа, мерно отсчитывали секунды — тик-так, тик-так, — но это привычное звучание сегодня только раздражало. За окном лил мелкий, осенний дождь, размывая контуры соседних панельных домов и идеально совпадая с тем унынием, что царило в её душе. Она подошла к кухонному столу, где уже второй час остывал нетронутый ромашковый чай. Рядом лежало наполовину связанное детское одеяльце — нежно-желтое, пушистое. Галина Ивановна начала вязать его еще месяц назад, втайне надеясь, что скоро оно понадобится. Но теперь спицы сиротливо торчали из пряжи. Какое уж тут одеяльце, когда семья её единственного сына, её Антона, рушилась на глазах, рассыпаясь, как карточный домик от неосторожного дуновения ветра. Невестка, Мариночка, ушла неделю назад. Просто собрала два чемодана, оставила ключи на тумбочке в прих