Ольга Редькина ЛИХАЧЁВА

Яков с ужасом смотрел на шишку и тёмное пятно вокруг неё, с каждым днём разраставшееся на его руке. Это была смерть. Сибирка. Люди шарахались от него. Один пожалел, посоветовал: – Поезжай-ка ты, милок, к Авдотье, целительнице, что в Бутырках живёт. Она вылечит. – Травница, что ли? Знахарка? – с сомнением спросил Яша. – Нет. Молитвой исцеляет. – Какой ещё молитвой? Я же коммунист. – Ну смотри, – прищурился мужик. – Тебе помирать-то! Собрался Яков. До Бутырок было неблизко. Глухая деревня в полях. Ни тебе леса, ни тебе речки, и станция далеко. Доехав, к председателю не пошёл, а у старушки на краю села справился, где здесь живёт Авдотья-целительница. Бабушка махнула куда-то рукой. – Коммунист, небось? – И ушла в дом. Пошёл по направлению, стараясь, чтобы не замечали. Другую старуху, что стояла на крыльце низенького домика, увидел. – Где бы мне Авдотью отыскать? – Мигалину? – Да бабушка у вас исцеляет. – Ну! Мигалина Авдотья Емельяновна. – Ну вот… её. – Яшу прошиб пот. Ведь если узнают в п

— Людмила Степановна, вы бы хоть халат поприличнее надели, когда к нам в гости собираетесь, — Жанна брезгливо отодвинула край тарелки. — Нам с Артемом завтра в «Элит-Плазу» на банкет, там будут люди нашего круга. Не дай бог, кто-то узнает, что моя свекровь до сих пор в привокзальной столовой подрабатывает. Людмила Степановна лишь тихо улыбнулась, поправляя выбившийся седой локон. Она очень любила сына, а потому терпела капризы невестки уже три года. Жанна считала себя «светской львицей»: она вела блог об успешном успехе, носила исключительно бренды (правда, купленные в рассрочку) и свято верила, что статус — это когда на тебя смотрят снизу вверх. Артем, сын Людмилы, работал в крупном строительном холдинге. Карьера шла в гору, и Жанна была уверена: это её заслуга. Она «мотивировала» мужа, запрещая ему общаться с «неудачниками» и настаивая на переезде в элитный ЖК. — Мам, ну правда, — Артем отвел глаза. — Может, тебе действительно пора уволиться? Мы поможем деньгами. Просто... Жанна пра

— Где мой ужин, Лера? Я спрашиваю, где еда?! Лера в сторону мужа даже не повернула головы. Она сидела на краю дивана, баюкая на руках сверток, из которого доносилось кряхтение. — Дань, тише, — прошептала она. — Только затихла! Я полдня в поликлинике провела, потом в аптеку, потом... — Мне пле.вать, где ты была! — муж шагнул в комнату, не снимая куртки. — Я работаю, я содержу и тебя, и ребенка! Я прихожу домой и хочу видеть на столе тарелку горячего супа, а не твое кислое лицо и этот вечный вой. Ты чем весь день занималась? — Я лечила твою дочь, — Лера подняла на него глаза. — У нее опять высыпало на щеках. Врачи ничего не понимают, пришлось самой искать мази. Ты хоть раз спросил, как она себя чувствует? — А что мне спрашивать? Орет — значит живая. Ты мать, ты и разбирайся. Это твоя прямая обязанность — обеспечить мне комфорт. Я ради чего женился? Чтоб ...рать пельмени из пачки и ночами не спать? — Ты женился, потому что тебе было удобно, — отрезала Лера. — И я за тебя вышла, потом

Я стояла у покосившейся калитки и не могла заставить себя войти. Петли проржавели и жалобно скрипнули, когда я тронула дерево рукой. Бабушкин дом. Теперь уже ничей. Две недели прошло после похорон. Я не успела. Была в командировке в Казани, потом отчёт для совета директоров, потом ещё что-то важное. Всегда что-то важное. Важнее мамы, которая меня воспитала. Важнее единственного человека, который любил меня просто так. Телефон в руке искал сеть. Одна палочка. Пропала. Снова одна. И снова пропала. Я тут же попыталась переместиться левее. Потом правее. Ничего не помогало. Вокруг стояла такая тишина, что звенело в ушах. Запах сена и навоза. Я поморщилась. В детстве этот запах был запахом лета, каникул, свободы. Бабушка будила меня рано, и мы шли кормить кур. Я смеялась, когда они толкались у моих ног. А теперь этот запах казался чужим и неприятным. Деревенским. На крыльце сидел мужчина. Я видела его на похоронах. Прилетела тогда на полдня, на поминках не осталась. Надо было вернуться