Теперь же я стояла на кухне с лопаткой в руке и смотрела на сковороду, не понимая, что делать дальше.

— С кем ты теперь разговариваешь по утрам, Боря? — спросила я у пустой кухни.

Борис ушел внезапно. Инфаркт. Мы собирались на дачу, он пошёл в гараж за рассадой, а вернулась скорая помощь. Врач долго извинялся, будто в чём-то виноват: «Мгновенно, он ничего не почувствовал».

А я почувствовала. Пять лет нашей разницы никогда не казались пропастью, пока не превратились в одно бесконечное «теперь». Теперь я одна. Теперь некому звонить из магазина, спрашивая, какой хлеб купить. Теперь некому жаловаться на соседей сверху.

Теперь...

Звонок в дверь прервал мои мысли. Звонили настойчиво, будто знали, что я дома. Я выключила плиту, аккуратно положила лопатку на край сковороды и пошла открывать.

На пороге стояли трое: Михаил и Ольга — дети Бориса от первого брака, и полный мужчина с портфелем, которого я никогда раньше не видела.

— Надежда Викторовна? — спросил незнакомец. — Я Константин Сергеевич, нотариус, занимаюсь наследственным делом Бориса Андреевича Колосова.

Я растерянно кивнула и отступила в сторону, пропуская их в квартиру. Миша и Оля — такими я их помнила с тех редких встреч, что случались за двадцать лет — прошли, не разуваясь. Константин Сергеевич аккуратно снял ботинки и поставил их возле вешалки.

Я смотрела на них и чувствовала себя странно. Почему они не позвонили заранее? Я бы приготовилась, накрыла стол. Всё-таки семья Бори. Родные люди.

— Присаживайтесь, — я указала на диван в гостиной. — Может, чаю? Я только...

— Не стоит, — Михаил перебил меня. — Мы ненадолго.

Я замерла, всё ещё держа чайник. Что-то в его тоне заставило меня почувствовать холодок.

— Хорошо, — я поставила чайник на место и села напротив них в кресло — то самое, где обычно сидел Борис. Оно ещё хранило форму его тела — он был крупнее меня, и теперь я словно утонула в нём.

Константин Сергеевич открыл портфель и достал несколько бумаг.

— Надежда Викторовна, я понимаю, что время неподходящее, ситуация деликатная. Но есть определенные юридические моменты, которые нужно решить...

— Какие моменты? — я обвела взглядом всех троих.

— Наследство, — ответил Михаил. — Отец оставил завещание. Согласно которому эта квартира переходит нам с Ольгой в равных долях.

Я не сразу поняла. Что он имеет в виду. Конечно, завещание. Борис говорил, что оформил его несколько лет назад. Но он никогда не уточнял деталей. А я не спрашивала. Зачем спрашивать. О том, что кажется очевидным?

— И что это значит? — спросила я. Хотя внутри уже знала ответ.

Ольга вздохнула и посмотрела на нотариуса. Тот прокашлялся и заговорил ровным, профессиональным тоном:

— К сожалению. В завещании нет никаких указаний относительно вас. Вся недвижимость. Включая эту квартиру и дачу. А также банковские счета. Переходят законным наследникам. Михаилу Борисовичу и Ольге Борисовне.

— Но... я здесь живу, — эта фраза прозвучала так глупо, что я сама поморщилась. — Мы с Борисом прожили вместе двадцать лет.

— Мы знаем, — кивнула Ольга, глядя в пол. Ей явно было неловко. — Но юридически... вы понимаете...

— Юридически, — подхватил нотариус. — Вы не состояли в зарегистрированном браке. И не имеете прав на наследство. Если это специально не оговорено в завещании. Также вы не прописаны по этому адресу. Что усложняет ситуацию.

Я вспомнила, как Борис говорил когда-то: «Ну зачем нам этот ЗАГС? Мы и так вместе». А потом: «Прописка? Ты же все равно свою комнату в Саратове держишь. Мало ли что».

Двадцать лет я слышала это. Двадцать лет не настаивала.

— Но это мой дом, — сказала я тихо. — Я вкладывала в него деньги. Мы вместе делали ремонт. Я покупала мебель...

— У вас есть документы? — спросил Константин Сергеевич. — Чеки, договоры на ремонт?

У меня, конечно, ничего не было. Кто хранит чеки двадцатилетней давности? Кто требует расписки от любимого человека? Это же Боря, надёжный, как скала. Мой Боря.

Михаил заговорил, и его голос звучал уже мягче:

— Послушайте, Надежда Викторовна. Мы понимаем ваше положение. И не собираемся выставлять вас на улицу прямо сейчас. Мы даём вам месяц, чтобы найти жильё. И готовы выплатить небольшую... компенсацию. За моральный ущерб, скажем так.

— Месяц? — я посмотрела на него с недоумением. — Какой месяц? Это мой дом! Я здесь жила! Я любила вашего отца!

Моё растерянное выражение сменилось возмущением. Я вскочила с кресла.

— Двадцать лет! Двадцать лет я была с ним рядом! Где были вы, когда ему делали операцию? Когда он падал с давлением? Миша, ты за два года ни разу не приехал, даже когда он просил!

Михаил тоже встал, его лицо исказилось от гнева:

— Не смейте! У меня своя семья, у меня дети! Отец всё понимал!

— Да? А теперь вы здесь, такие заботливые наследники?

Ольга тихо заплакала, а нотариус неловко переминался с ноги на ногу.

— Он обещал, — я обращалась теперь к Ольге, надеясь найти в ней больше сочувствия. — Он говорил, что я его жена. Что это наш дом...

— Он много чего говорил, — пробормотала она сквозь слёзы.

Константин Сергеевич деликатно кашлянул и протянул мне визитку:

— Надежда Викторовна, если хотите, я могу порекомендовать юриста. Но должен предупредить — шансов практически нет. Возможно, через суд вы сможете доказать, что вложили средства в имущество, но это долгий процесс.

Я смотрела на визитку, не решаясь взять.

Михаил достал из кармана конверт:

— Здесь двести тысяч. Мы с Олей решили... В общем, это вам. На первое время. Но через месяц квартира должна быть свободна.

Я покачала головой:

— Не нужны мне ваши деньги. Я не уйду. Это мой дом.

Они переглянулись. Ольга снова отвела взгляд, а Михаил вздохнул:

— Надежда Викторовна, не усложняйте. Мы действуем по закону. Поймите...

Я не слушала. Я смотрела на стены — такие знакомые, с трещинкой у окна, которую мы с Борей собирались заделать этим летом. На часы, которые я подарила ему на шестидесятилетие. На сервант с фотографиями — нашими фотографиями. И впервые подумала: может, я и правда здесь чужая?

Следующие недели прошли как в тумане. Я ходила на работу — маленькую парикмахерскую на соседней улице, где стригла и красила уже лет пятнадцать. Возвращалась в квартиру, которая с каждым днём всё меньше казалась моей.

Михаил звонил каждые три дня.

— Надежда Викторовна, как продвигаются поиски жилья?

— Никак, — отвечала я коротко.

Иногда я срывалась, кричала в трубку, что это мой дом, что их отец хотел бы, чтобы я осталась здесь. Иногда плакала, умоляла дать мне больше времени. Миша в ответ то злился, то смягчался, но всегда заканчивал одной фразой:

— Мы уже продлили срок. Через две недели. Через десять дней. Через неделю.

Я начала собирать вещи, но руки не слушались. Каждая футболка, каждая чашка были пропитаны воспоминаниями. Как упаковать двадцать лет жизни?

Оля приезжала однажды. Привезла пирог, словно в гости.

— Надежда, — она впервые назвала меня просто по имени, — я понимаю, как вам тяжело. Но поймите и нас. У Миши ипотека, у меня — дети в съёмной квартире. Отец обещал нам, что эта квартира будет нашей. Он говорил, что вы понимаете это.

Я смотрела на неё и не узнавала девочку, которую когда-то учила краситься перед первым свиданием.

— Он мне другое обещал, — ответила я тихо.

— Люди часто говорят разное разным людям, — вздохнула она и ушла, оставив нетронутый пирог на столе.

В последний день установленного срока — месяц растянулся почти до двух — я всё ещё не верила, что это происходит со мной. Мои вещи были упакованы в пять больших сумок, которые стояли в прихожей. Остальное... остальное я решила оставить. Мебель, посуду, технику. Зачем мне это? Куда я всё это повезу — в маленькую комнату в саратовском общежитии, которую делю с сестрой и её внуком?

Я сидела на кухне, глядя в окно, когда раздался звонок в дверь. Не дверной звонок — телефонный. Михаил.

— Надежда Викторовна, я сегодня буду у вас в шесть. Принесу документы на компенсацию. Надеюсь, вы готовы?

— Да, Миша, — я вдруг почувствовала странное спокойствие. — Я готова.

После его звонка я обошла квартиру ещё раз. Каждую комнату, каждый уголок. Провела рукой по стенам — шершавым, тёплым, таким знакомым. Села на кровать, где столько лет просыпалась рядом с Борей.

— Прощай, — сказала я пустой спальне.

В четыре часа я вышла из квартиры. Просто закрыла дверь — ключ остался на тумбочке внутри — и спустилась на лифте. Вышла из подъезда, не оглядываясь.

Сумки я оставила. Взяла только маленький рюкзак с документами и фотографиями.

Вечером того же дня Михаил стоял перед запертой дверью и звонил на мой мобильный. Я не отвечала — сидела в автобусе, который вёз меня в Саратов. В сторону города, который когда-то был домом, и который снова должен им стать.

Он писал смс: «Где вы? Мы договаривались!» «Надежда Викторовна, если вы спрятали ключ, то это непорядочно!» «Ответьте, или я вызову полицию!»

И наконец: «Вы что, просто всё бросили? Так нельзя!»

Эта последняя фраза заставила меня улыбнуться сквозь слёзы. Именно так я и поступила. Просто бросила всё. То, что считала своим, но что никогда моим не было.

Я закрыла глаза и представила, как Михаил вызывает слесаря, как они открывают дверь и видят аккуратно сложенные на диване вещи. Мои платья, блузки, туфли — всё, что напоминало о женщине, прожившей в этой квартире двадцать лет. И записку, которую я оставила на столе:

«Вот оно — моё наследство от Бориса. Забирайте».

Я знала, что сестра встретит меня на вокзале. Знала, что её комната тесная, а внук шумный. Знала, что впереди — месяцы поисков работы и жилья в городе, из которого уехала двадцать лет назад. Знала, что будет тяжело.

Но странным образом чувствовала облегчение. Словно стены, которые я считала своими, на самом деле сжимались вокруг меня все эти годы. А теперь — я наконец свободна.

Автобус нёс меня в неизвестность, и я смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья, дома, жизни других людей. Где-то среди них будет и моя новая жизнь.

Я достала из рюкзака одну из фотографий — мы с Борей на даче, он обнимает меня за плечи, мы смеёмся. И я прошептала ему, словно он мог услышать:

— Знаешь, Боря, я всё равно благодарна тебе. За каждый день. За то, что был. Даже если для тебя я была просто... временной. Двадцать лет временной.

За окном автобуса начало темнеть. Наступал вечер нового дня моей жизни — жизни, которую придётся строить заново. С нуля. В пятьдесят пять лет.

И где-то глубоко внутри, за болью и страхом, тлела маленькая искра. Может быть, это даже к лучшему? Может, самое время стать хозяйкой не чужих стен, а собственной судьбы?

Я закрыла глаза и задремала под мерный гул двигателя, увозившего меня всё дальше от города, где я когда-то была почти счастлива.

История Марины