Галина. Рассказы, история, жизнь

В последний день пути они сидели в вагоне-ресторане. За окном проплывали сопки. Поезд по расписанию прибывал во Владивосток на следующее утро. Ирина смотрела на Михаила Петровича и Анну Сергеевну. Пытаясь запомнить каждую черту. Каждый жест. Каждую интонацию. Странно было осознавать, что завтра они разойдутся. Возможно, никогда больше не увидятся. — Вы открыли мне глаза, — сказала она. Невозможно было представить, что она никогда их не увидит. — Всю жизнь я смотрела на любовь не с той стороны. Искала идеальные отношения, а не человека, с которым можно эти отношения строить. Михаил Петрович отложил вилку, посмотрел на Ирину пристально, будто решаясь сказать что-то важное: — В молодости думаешь, что любовь — это найти идеального человека. Того, с кем всё будет легко и просто. Ищешь "вторую половинку", как будто сам по себе ты неполноценен. А в старости понимаешь: любовь — это когда два несовершенных человека отказываются сдаваться друг на друге.

«Мамочка, смотри, какого снеговика мы с папой слепили!» — Димка тянет меня к окну, прыгая от нетерпения. И правда — во дворе красуется настоящее чудо: круглый, основательный, с морковкой вместо носа и старой папиной шапкой на макушке. Андрей стоит рядом, отряхивая перчатки от снега, и улыбается — так тепло и открыто, что сердце щемит от нежности. «Настоящий шедевр!» — восхищаюсь я, обнимая сына за плечи. Ему шесть, и он обожает зиму за возможность лепить снеговиков с папой. Не удерживаюсь — выхватываю телефон, фотографирую эту идиллию: Андрей, Димка и их творение. Еще один снимок — с присоединившейся к ним четырехлетней Машей, которая тут же пытается «украсить» снеговика своим розовым шарфиком.

Голос Глеба раздражал как звук терки по стеклу — он пилил и пилил, не останавливаясь ни на секунду. Ирина сидела за кухонным столом, автоматически помешивая остывший чай, хотя сахар давно растворился. Ей казалось, что этот сахар — единственное, что растворилось в её жизни без следа. Всё остальное оставляло осадок. — Ты хоть раз можешь приготовить нормальный ужин? Я, между прочим, не на заводе работаю! А с людьми. У меня деловой обед сорвался. Из-за изжоги после твоей стряпни, — Глеб расхаживал по кухне. Время от времени открывая холодильник. И с грохотом захлопывая его. Словно он тоже был виноват в его неудачах. Ирина смотрела на свои руки. Она учительница русского языка и литературы с двадцатипятилетним стажем. Сколько сочинений, сколько знаний. И сколько раз эти руки готовили ужин для человека, который никогда не говорил «спасибо»? — Ты меня вообще слушаешь? — Глеб остановился напротив неё, опираясь о стол, и наклонился к её лицу. — И на кого ты похожа? Ты в зеркало себя видела? Твои коллеги хоть как-то следят за собой, а ты...

Телефонный звонок раздался так внезапно, что Тамара вздрогнула, расплескав кофе на журнальный столик. Она покосилась на экран — номер больницы. Сердце сжалось, но не от страха за Вадима. От страха перед выбором, который ей предстояло сделать. Двадцать три года брака пронеслись перед глазами, как кадры старой киноленты. Первая встреча — молодой успешный бизнесмен, ослепительная улыбка, цветы каждый день. Потом свадьба, первый ребенок, второй, третий, четвертый... И слова, которые она помнила до сих пор: — Зачем тебе работать? Я прекрасно зарабатываю. Ты будешь жить, как королева. Воспитывать детей. Остальное я возьму на себя, — говорил Вадим, поглаживая её по волосам. Тамара — молодая выпускница экономического. Мечтала о карьере, но любила его так сильно, что согласилась. Вадим обеспечивал семью с лихвой. Четырёхэтажный особняк в престижном районе, отпуск дважды в год, частная школа для детей. Картинка идеальной семьи, которой она когда-то так гордилась.

— Маш, — голос в трубке был тихим, непривычно глухим, — я тут... короче, развожусь. Когда Костя позвонил, Мария готовила ужин. Нарезала овощи для рагу, слушала школьные новости сына, одним ухом ловила шум телевизора из комнаты — привычная суета вторника, ничего особенного. Нож застыл над помидором. Костя — самый надёжный, самый семейный человек из всех, кого она знала. Вместе выросли в одном дворе, дружили с песочницы, потом разъехались по разным районам, но связь не теряли. — Что значит «разводишься»? — Мария отложила нож, вытерла руки о полотенце. — То и значит, — в голосе сквозила усталость. — Лена меня выгнала. Сказала, что десять лет терпела, а больше не может. — Но... что случилось? — Да ничего, — он невесело усмехнулся. — Просто выяснилось, что я — не тот человек, за которого она меня принимала. А тот, который ей нужен, вроде как нашёлся в соседнем офисе.

Старшие мальчики не помогали — только мешали. Огрызались, если Аня просила что-то сделать. Кирилл демонстративно уходил на улицу или запирался в ванной. Дима часами сидел в углу с планшетом, не реагируя ни на что. В среду она услышала грохот из детской. Бросилась туда — Кирилл держал в руках Мишину игрушку-погремушку. — Отдай, она не твоя! — крикнула Аня, вырывая. — А что моё? — вдруг заорал Кирилл, лицо исказилось. — Что здесь вообще моё?! Миша в кроватке испуганно заплакал. Аня схватила его на руки. — Тише, ты его напугал!

В воскресенье после службы мама пошла поговорить с кем-то из прихожанок, а я осталась у клироса. Батюшка проходил мимо и будто невзначай провёл рукой по моей спине. От шеи до поясницы — медленно, слегка надавливая. Я вздрогнула. Обернулась. Он улыбнулся и подмигнул, словно у нас какой-то секрет. И вот тогда что-то внутри меня — то самое тёмное и свернувшееся в клубок — зашевелилось сильнее. Оно царапалось и рычало. Будто пыталось предупредить. Я вспомнила, как в восьмом классе биологичка показывала фильм про животных. Там был олень, который замирал перед хищником. Не бежал, не защищался, а просто стоял — и дрожал. От страха или от покорности — неизвестно. Мне кажется, я сейчас — как тот олень.

В прошлую субботу Маша Колесникова ела мороженое. Настоящее, с шоколадной крошкой, сидя на скамейке в парке. Рядом — её мама, тоже с мороженым. Они смеялись. Я увидела их случайно, когда шла из храма. Обычно я не хожу через парк — мама не любит, говорит, бездельники одни — но в тот день у меня болела нога, и я решила срезать путь. Я смотрела на них секунд двадцать. Они меня не видели. Иногда я представляю, что было бы, если бы я пошла к ним. Сказала: «Привет, Маша». А она бы ответила: «О! Оля! Садись с нами!» И её мама бы улыбнулась. Не как наша вахтёрша тётя Лида — дежурно, а по-настоящему. И спросила: «Хочешь мороженое?» А я бы... А я бы не знала, что сказать. Я даже представить не могу, что бы сказала. Мне четырнадцать. Когда мне исполнилось шесть, папа ушёл. Сначала говорили, что «в командировку». Потом мама сказала: «Он нас бросил». А потом ещё сказала: «Не говори о нём больше». Я и не говорю. Даже не думаю почти.

«Выходи за меня», — сказал Андрей и протянул кольцо в маленькой коробочке, а Даша подумала: «Наконец-то», хотя сама не знала, почему это «наконец-то», ведь они встречались всего полтора года, и всё было ровно и спокойно. Может, потому что тридцать уже скоро, все подруги замужем, а Настя вон уже и ребёнка родила, а может, потому что устала ездить туда-сюда, с работы к нему, от него домой, собирать вечно наспех сумку, забывать то зубную щётку, то крем для лица. Кольцо оказалось в самый раз — золотое, с небольшим камнем, не слишком вычурное, как раз такое, какое она хотела. Андрей всегда угадывал с подарками — внимательный, заботливый. Даша смотрела на блестящий ободок на своём пальце, и внутри всё пело: будет свой дом, своя кухня, общий шкаф для одежды — не эта вечная сумка с вещами. — Ты... согласна? — спросил Андрей, и она поняла, что молчит уже слишком долго, рассматривая кольцо. — Да, конечно, да! — Даша обняла его, уткнувшись носом в плечо.

Я уже одевалась на работу, когда позвонила мама. «Маришка», — голос звучал встревоженно. — «Что у вас там происходит? Лариса приехала вся в слезах, говорит, ты её выгоняешь с Дениской...» Я почувствовала, как желудок сжимается от холода. «Мам, а она тебе сказала, что считает мою квартиру общей собственностью? И требует долю?» «Мариночка, ну что ты... Она просто в стрессе после развода, ты же понимаешь. Вы же родные люди, сёстры... Неужели нельзя как-то договориться?» Я прикрыла глаза. Знакомая песня. Всю жизнь: «Ну вы же сёстры, ну уступи, ты же старше...». Нет, не старше — младше. Но это не имело значения. Важно было одно: сохранить мир. Любой ценой. Моей ценой.