Нурулла Илякаев

— Давай, топай к двери! — Игнат небрежно пнул сумку ногой, облокотившись о дверной косяк. От него густо несло вчерашним застольем и старым кислым духом. — Кому ты сдалась, с двумя-то нахлебниками? Помотаешься по чужим углам и сама приползешь. Куда ты денешься? Надя промолчала. Она наклонилась, подняла варежку и натянула ее на ручку пятилетнего Ильи. Затем поправила шапочку на полуторагодовалой Ксюше, которая тихо сопела у нее на руках. Щелкнул замок. Дверь захлопнулась, отрезая ее от этой квартиры. В лицо обдал промозглый осенний ветер. Ей было двадцать три. И она привыкла уходить в никуда. Впервые ее привычный мир рухнул одиннадцать лет назад. Тогда ушла из жизни мама — банальная простуда перешла в тяжелую хворь, а до районного медпункта по осенней распутице скорая просто не добралась. Отец, Степан, так и не смог смириться. Стал заглядывать к крепким напиткам, забросил хозяйство. Надя помнила тот вечер до мельчайших деталей. Она стояла у окна с облупившейся краской и смотрела, как кр

Варвара сидела на полу, ощущая ледяной холод казенного линолеума. В нос резким аккордом бил привычный едкий запах больничной хлорки. В голове стоял непрерывный тяжелый гул, а ушибленный при падении копчик ныл так сильно, что каждое неосторожное движение болезненно отдавалось прямо в затылок. Голос Эдуарда Борисовича Свистоплясова, заведующего отделением, доносился до нее откуда-то сверху, словно сквозь плотную вату. «Вон из палаты, вы у меня под суд пойдете!» — громко кричал он. Медсестра с трудом вскинула голову, щурясь от яркого света палатного светильника, слепившего глаза. Лицо начальника выражало крайнюю степень недовольства и сильного напряжения. Свистоплясов строго нависал над сотрудницей, крепко сжимая кулаки от бессильного возмущения. Его всегда безупречно повязанный дорогой галстук слегка съехал набок, выдавая необычную степень эмоционального волнения. Утром молодой пациентке Алисе Гороходовой, любимой дочери главного финансового мецената этой больницы, впервые ввели соверше