Нурулла Илякаев

Лариса Олеговна стояла у заиндевевшего окна своей маленькой, покосившейся от времени избы, крепко прижимая к груди кружку с чаем. От темной жидкости поднимался густой, обжигающий пар, который, казалось, был единственной подвижной, почти одушевленной субстанцией в этой застывшей реальности. Он струился, вился кольцами, цеплялся за морщинки у глаз и растворялся в прохладном воздухе у потолка. Внутри было тепло, даже жарко — старая кирпичная печка, ее главная собеседница, кормилица и защитница, пыхтела ровным, довольным жаром, ее чугунные бока накалились до малинового свечения, от которого дрожал воздух. Но за стенами, за этими тонкими бревенчатыми стенами, царил холод. Не просто зимний мороз, а нечто плотное, густое, сибирское, обладающее собственной массой и безжалостным намерением. Он выбелил стекла причудливыми, ажурными фресками из кристаллов льда, сквозь которые заснеженный мир казался размытым, нереальным, словно сон или старинная гравюра. Заснеженные ели, тяжелые, неподъемные от

Опьяненный гоном Николай резко вскинул ладонь, тормозя идущих следом подельников. Глаза браконьера хищно заблестели — он явно почуял крупный куш. — Вы только посмотрите на эту красавицу... — едва слышно выдохнул он. — За такой трофей мой богатенький заказчик отсыплет гору золота. Пашка, ствол опусти, это моя добыча. Мне нужна идеальная голова, без лишних дырок. Шкура должна быть безупречной. Грохнул выстрел. Свинцовая оплеуха швырнула зверя на землю. Раненая хищница метнулась в спасительную чащу. Ослепленный алчностью стрелок ломанулся следом. Дикая боль пронзала пробитую лапу при каждом прыжке, но животное упрямо уходило вглубь леса, пока не иссякли силы. Прошло не меньше пары часов, прежде чем охотник вынырнул из леса к припаркованному внедорожнику. Перепачканный, тяжело дышащий, со свежими царапинами на предплечье, он все еще излучал нервную, злую энергию. Возле машины его перехватил издерганный ожиданием напарник. — Взял?! — выпалил Павел. — Я уж думал, с концами сгинул. Валить на

МКАД давно кончился, потянулась Рязанская трасса – серая лента в свете фар, убегающая в темноту. Семён крутил баранку одной рукой, второй придерживал остывший стакан с кофе. Третьи сутки за рулём, глаза слипаются, но спать нельзя – груз в Хохольский надо доставить к утру, а там ещё обратно порожняком. Двадцать пять лет за баранкой. Двадцать пять лет этой дороги – зимой и летом, в дождь и снег, по навигатору и по памяти. Фура «Вольво», двадцатитонник, дом на колёсах. Семён привык. Жена ум..рла пять лет назад, дети выросли, разъехались – дочь в Питер, сын в армии. Осталась только дорога. За окном моросил мелкий октябрьский дождь. Дворники шлёпали по стеклу. Семён глотнул кофе, поморщился – холодный, гадость. Время – половина третьего ночи. На трассе ни души, только встречные дальнобои изредка мигают фарами: «Не спи, брат». Семён мигал в ответ и ехал дальше. За поворотом, у отбойника, что-то мелькнуло. Семён прищурился – показалось? Нет, точно что-то лежит на обочине. Большое, тёмное