Марина Хиль

Она входила в кадр — и свет менялся. Даже старые лампы павильона, гудящие над съёмочной площадкой, будто начинали гореть ярче, когда появлялась она — Тамара Шакирова. Восточная красавица с глазами, в которых было больше силы, чем у многих мужчин на съёмочной площадке. В семидесятые её знали даже те, кто не знал её имени. Просто говорили: та самая из «Ленинградцы — дети мои», та, что похожа на Самохину. Хотя на самом деле всё было наоборот — Самохину потом сравнивали с ней. Ташкентская девочка, дочь узбека и украинской женщины, — в её семье говорили на трёх языках и понимали только одним способом: через любовь и труд. Отец, Халид Шакиров, молчаливый, гордый, с лицом, обожжённым солнцем; мать — энергичная, упрямая, с украинской прямотой. Тамара унаследовала всё сразу: от отца — смуглую кожу и терпение, от матери — упрямство и прямой взгляд. Она росла не как принцесса, а как ребёнок, который учился выживать в большом доме, где шестеро детей, один холодильник и вечный шум кастрюль. В четыр

Своих детей у них не было. Он был намного старше своей жены. В 1941-м ему было уже за 50, а ей – 38. В то время среднеазиатские союзные республики начали принимать детей, эвакуированных из осаждённых немцами советских городов. Это были и сироты, чьих родителей убили фашисты, и дети, родители которых ушли на фронт. Многие узбекские семьи тогда начали брать сирот из детдомов на усыновление. Бывало, что дети были совсем маленькие, не помнили о себе ничего. В этом случае возраст определял врач, а фамилии и имена зачастую давали уже новые родители. "На станцию привозили из западных регионов тысячи эвакуированных, раненых. Их нужно было где-то разместить. Ташкентцы принимали всех как своих родных. Однажды стало известно, что едет состав с детьми из блокадного Ленинграда. На вокзал пришли тысячи узбекских женщин. Они просили, требовали и умоляли дать изголодавшихся детей им на опеку", — эти строки взяты из "Заметок военного коменданта", — говорит Фозил Фарход. /В тему моя повесть "Сила лю