Эстетика Эпох

Эпиграфом к этой истории могла бы лечь старая летописная строка: «…ибо не хотел он пойти на компромисс с совестью». Но в июньскую ночь 1174 года совесть молчала, заглушённая звоном мечей и хрипами заговорщиков. Над Русью всходила луна — круглая, тяжелая, налитая багровым, будто глаз загнанного вепря. В Боголюбовском замке, этом ослепительном белокаменном чуде, одиноко выросшем среди владимирских чащоб по воле одного-единственного человека, вершилась драма, перекроившая саму суть русской государственности. Воздух был густым от смолы и близкой крови. Двадцать теней крались по стертым ступеням княжеского терема. Дышалось им тяжко. Впереди, сжимая рукоять меча, ступал Анбал — осетин, ключник, «милостник», которого князь Андрей поднял из ничтожества и посадил одесную себя. За ним, скалясь в темноте, шли Кучковичи — родня первой жены, те, чью гордыню князь безжалостно растоптал. Все они были обласканы им, одарены щедрой рукой, и все они ненавидели его лютой ненавистью. Они шли убивать «само

Тишина, повисшая над холмами Иудеи в месяц Ав, была не благословенной тишиной покоя, а зловещим безмолвием могилы. Третий год длилась осада, и некогда гордый город Давида превратился в каменный мешок, наполненный голодом и отчаянием. Языки пламени, словно хищные звери, лизали стены, пожирая кедровые балки домов и расписанные золотом ворота. Это был 586 год до н.э., и железная поступь воинов Навуходоносора II возвещала конец эпохи. А начиналось всё с тщетных попыток усидеть на двух тронах. Иудейское царство, зажатое между молотом Вавилона и наковальней Египта, металось в поисках союзника. Царь Иоаким, а затем и его преемники, словно мотыльки, летели на обманчивый свет египетских обещаний, разрывая вассальные клятвы, данные Навуходоносору. Терпение владыки мира лопнуло. Карательный поход обрушился на Иудею огненным смерчем. Первая гроза грянула в 597 году. Тогда ещё устоял город, но цвет нации — знать, воины, ремесленники, сам царь Иехония — были угнаны в цепях. Вавилоняне поставили на

Вена, рубеж веков. Город, где кружево кофеен пахнет декадансом, а вальсы Штрауса едва заглушают тревожный шепот подсознания. Именно здесь, в тесноте сюртуков и пыли медицинских кабинетов, начинается самая дерзкая интеллектуальная революция Нового времени. Её пророк — австрийский невролог с цепким взглядом и сигарой в зубах. Его имя — Зигмунд Фрейд. Он замахнулся на святая святых: на утверждение, что человек — хозяин собственного дома. Фрейд доказал обратное: мы — лишь слуги в собственной психике, а под полом нашего «я» бушует вулкан бессознательного. Его учение стало не просто терапией. Оно прорвало плотину культуры XX века, затопив литературу, живопись и антропологию. Даже спустя столетие, когда одни клянут его за пансексуализм, а другие — за ненаучность, фигура Фрейда стоит на горизонте, как монумент нашей общей тайне. Он родился весной 1856 года в моравском Фрайберге, в семье торговца тканями. Маленький Зигмунд, еврейский мальчик из захолустья, ещё не знал, что его удел — вечное п

Было время, когда мир для человека был тесен и страшен. Земля не родила сама, зверь не шел в руки, а звезды грозили холодом. И вот тогда, в глубокой тьме первобытной ночи, один из нас сделал шаг вперед. Он надел шкуру убитого зверя, его тело забилось в судорогах чужого танца, а из горла вырвался ритм, которого не знала природа. Этому человеку не платили золотом, но ему давали лучшее мясо. Он был первым артистом. И он понял главный закон, который не изменится никогда: человек умирает от хлеба насущного, но живёт он только ради хлеба зрелищ. Так, из священного ужаса и магического танца, родилось то, что мы сегодня назовем шоу-бизнесом. В Древних Афинах бог Дионис требовал крови и вина. Алтарь этого бога стал первой сценой. Архитектура была такова, что крик одного актера слышали двадцать тысяч завороженных граждан. Здесь истина рождалась в споре хора и героя, а зритель плакал над судьбой Эдипа не «для души», а потому, что драматург Софокл соревновался за бронзовый треножник — первый «Грэ

В низких туманных землях Фландрии, где ветер гонит колючие рыцарские штандарты, весной 1667 года настал час, когда две величайшие династии Европы сошлись в поединке. С одной стороны — Король-Солнце, Людовик XIV, чьи амбиции сияли ярче золотых украшений его Версаля. С другой — дряхлеющий испанский колосс Габсбургов, чьи золотые галеры всё реже возвращались из-за океана. Это была Деволюционная война — яростная, но короткая битва за сердце Испанских Нидерландов. Официальной причиной, вскрывшей нарыв старого соперничества, стало «деволюционное право». Людовик XIV приходился мужем Марии Терезии — дочери почившего испанского короля Филиппа IV от первого брака. Престол же, окутанный интригами, перешёл к её младшему единокровному брату, болезненному Карлу II. Опираясь на древний обычай Нидерландов, отдающий земли детям от первой женитьбы в ущерб второй, Король-Солнце предъявил права на Брабант, часть Люксембурга и древние порты Фландрии. Франция шла на эту войну, вооружённая до зубов желе

«Верующий обретает силу в битве, ибо сражается за Гроб Господень!» — Бернар Клервоский Год 1144-й от Рождества Христова выдался тревожным. Осенью, когда ветер с песками приносил не только холод, но и слухи, Эдесса — первый христианский трон на Востоке, гордая твердыня крестоносцев — пала. Эмир Мосула Имад ад-Дин Занги не просто взял город: он разорвал саму священную географию христианства. Стены, помнившие мощи апостола Фомы и легендарное письмо Господа царю Абгару, рухнули под таранами «неверных». Резня длилась три дня; кровь текла по каменным лестницам, смешиваясь с воском оплывших свечей. В Иерусалиме королева Мелисенда, женщина с глазами, полными пепла, стояла на коленях в храме Гроба Господня. Она молила о помощи. Но соседние княжества латинян грызлись между собой, как псы из одного выводка. Казалось, само Небо ждало ответа — и ответ пришёл с запада, где уже зазвенели первые слова будущей бури. Идеологическую машину войны запустили двое. Один — в тиаре, другой — в цистерцианском

На юге, в туманных долинах, где рисовые поля уходят в молочную дымку, а воздух пропитан запахом туши и шёлка, доживала свой век империя Сун. Это был мир изысканных поэтов и хрупких фарфоровых чаш, мир, где философы спорили о природе Дао под сенью бамбуковых рощ. Здесь даже мечи украшали нефритом, а война казалась досадным недоразумением, которое можно уладить, прочитав правильную мантру. На севере, в бескрайней степи, где ветер режет лицо, как лезвие, и трава седа от инея, жили всадники на низких лохматых конях. Они пили кровь из деревянных чаш и верили не в поэзию, а в закон, написанный на острие стрелы. Это были монголы. Империя Чингисхана перемалывала царства, как жернова — зерно. К 1279 году под пятой Хубилая, внука Великого Завоевателя, уже стонал весь Северный Китай. Сунский Китай был драконом, но драконом старым, уставшим, с глазами, затянутыми катарактой. Монгольский Китай (еще не империя Юань, но уже её страшная тень) был волком, который научился плавать. Спасаясь от монг

Представьте себе это. Начало XV века. Европа еще содрогается от холода Столетней войны, а на верфях Нанкина стучат молотки. Там, среди рисовых полей и бамбуковых рощ, рождается нечто, что даже сейчас, спустя шесть веков, заставляет историков сжимать челюсти от восхищения. Это «Бао Чуань» — Корабль Сокровищ. По разным оценкам, его длина достигала 100-120 метров. Это в три-четыре раза длиннее колумбовой «Санта-Марии». Его мачты были подобны соснам, а паруса — облакам. Четыре палубы, пятьдесят кают, девять мачт. Это был не корабль. Это был плавучий город, кирпич за кирпичом сложенный из тика и тяжелого железа. Это флот императора Чжу Ди (из династии Мин), того самого, который перенес столицу в Пекин и построил Запретный город. С 1405 по 1433 год этот армада уходила в Индийский океан. Семь грандиозных экспедиций. Десятки тысяч матросов. Сотни судов, забитых шелком, фарфором и лакированными шкатулками. Куда они плыли? В Каликут, Ормуз, Могадишо, на Яву и Цейлон. Они видели жирафов, при

Было время, когда мир обветшал, как старый плащ. Мраморные форумы Рима поросли полынью, и акведуки молчали, ибо некому стало чинить каменные жилы империи. Над Галлией, этой прежде цветущей провинцией, сгустились сумерки. В лесах и на речных переправах прятались всадники вестготов, в долинах Роны хозяйничали бургунды, а с востока, словно волки, принюхиваясь к добыче, двигались племена с могучими именами — хатты, хавки, усипеты. Среди этого хаоса, в туманах низовьев Рейна, жили франки. «Свободные» — так переводилось их имя. Римляне считали их дикарями, но именно этим «дикарям» суждено было сшить из лоскутов старого мира новую державу. Родоначальником династии, согласно легенде, был не просто вождь, а существо из морской пучины — Меровей, рожденный женщиной и морским чудищем. Потому их род имел власть над волнами и судьбой. Первый истинный король, Хлодвиг, был хитер и жесток, как и подобает герою своего времени. Он перерезал римского наместника Сиагрия, обманом заманив его в ловушку, н

Был год 534-й от Рождества Христова. На поверхности событий это был год торжества. Полководец Велизарий, верный пес императора Юстиниана, сломил королевство вандалов в Африке. Карфаген вновь стал римским, море очистилось от пиратов, а в константинопольской Софии звучали хвалебные гимны. Казалось, что старый мир, мир римского закона и порядка, делает судорожный, но победоносный вдох перед вечной жизнью. Это был закат перед бурей. И буря эта пришла не с копьями варваров, как столетием ранее, а с безмолвным затуханием солнца. В чудовищном 536-м годом, небо над Европой, Азией и всем Северным полушарием затянуло саваном. Современные гарвардские ученые, проанализировав ледяные керны из Гренландии и опубликовав результаты в журнале Science, вынесли беспристрастный вердикт: 536 год стал самым тяжелым годом за всю историю человечества. Вот что видели тогдашние люди. В течение восемнадцати месяцев — полутора лет! — огромные земли окутывал густой, не рассеивающийся туман. Дневное светило светило